Лена вдруг замолчала. Уставилась на меня, как будто что-то просекла. И без всяких пафосных слов медленно отодвинула мою чашку. Поднялась, подошла к буфету и достала бутылку. Прозрачная. Без этикетки. Самодельная, судя по всему. Настоящий дух времени.

— Знаешь, — сказала она, доставая два стопаря. — Когда я рассталась с бывшим, он мне на прощание сказал, что у меня глаза как у таракана под тапком. С тех пор я не лечу нервы чаем.

Она села, налила. Рука у нее была уверенной. Я подняла брови, но не сказала ни слова. Она протянула мне рюмку.

— Ты же не девочка в кружке вышивания. Тебе сейчас не чай нужен. Тебе надо дышать, а у тебя — все на затяжке.

Я взяла. Откинулась на спинку стула. Стопка холодила пальцы. Мы чокнулись — тихо, без тоста. Просто взглядом. Я выпила. Обожгло. Но не в горле — в сердце. Оно вдруг дернулось, будто ожило. Я закашлялась, Лена фыркнула.

— Вот теперь ты снова похожа на живую.

— Я не мертвая. Просто… — я замялась, выдохнула. — Просто я не ожидала, что все так будет. Что этот чертов класс окажется самым сложным испытанием.

Она ничего не сказала. Только налила еще. Я кивнула — и выпила. На этот раз не закусив. И тут же стало легче. Как будто кто-то отвинтил крышку в груди, и пар пошел.

— Учительница, блин, — пробормотала я. — Наивная дурочка в белой блузке. А внутри, понимаешь, пыль, и трещины, и страх.

Лена не смеялась. Только посмотрела так, как умеют только женщины, которые сами когда-то шли домой и стирали с лица чужой запах страхом.

— Катя, ты не дурочка. Ты просто еще не научилась защищаться, когда это не в учебнике, а по-настоящему. Вон он, твой иммунитет, — она кивнула на рюмку. — Пока временный. Но поможет.

Я посмотрела на нее. А потом на рюмку. А потом выдохнула и — впервые за вечер — улыбнулась. Настояще. Не губами. Глазами. Потому что рядом была не просто коллега. А человек, который не испугался моей трещины — и налил туда что-то горячее.

Катя

Когда я шла домой, вечер уже сгустился, будто кто-то провел по небу теплой сажей и растер ладонью. Воздух был прохладным, но мягким, и меня слегка качало — не от выпитого, а от странного чувства внутри: будто я скинула с себя что-то тяжелое. Ответственность, чужие взгляды, форму. Осталась только я. Не учительница, не жена. Женщина. Живая. Тепло от рюмок расползалось внутри, как старое покрывало — не самое красивое, но свое. И в этот вечер мне было слишком хорошо. Почти свободно.

Я свернула в переулок, потому что хотела тишины. Хотела, чтобы меня просто никто не трогал. Я не была пьяна — просто была… легче. Спокойнее. Отпустило все — школа, Генка, эти взгляды. Идти было почти приятно — снег мягкий, воздух хрустит, как старая пленка под ногами, все вокруг как будто замерло. Я обернулась один раз — пусто. Второй — и уже не пусто.

— Смотри, как идет, как будто у нее под юбкой Париж, — голос был низкий, с хрипотцой, и от одного его звучания все внутри сжалось.

— О, да она точно с картинки, — второй был выше, рожа как у базарного мясника, — губки крашеные, глазки прищуренные. Идет, как будто ей весь район в ноги.

Я попыталась пройти мимо. Сделала вид, что не слышу. Ноги напряглись, шаги ускорились.

— Э, подожди, родная, че такая быстрая? — один встал сбоку, второй — прямо передо мной. — Мы ж только поздороваться. Потрогать. Посмотреть, че ты прячешь.

— Пропустите, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Дрожал. Сильно.

— А ты не кипишуй, милая, — и рука уже на локте. — Может, ты тут нас и ждала, а?

— Такие, как ты, сами к пацанам липнут, — второй ухмылялся. — А потом визжат, как будто кто заставил.

Я резко дернулась — рука тут же прижала меня к стене.

— У, горячая какая. Давай-ка посмотрим, что там у тебя под этим интеллигентным прикидом. Жопа, говоришь? Или грудки?

Его ладонь двинулась вниз, к бедру. Я рванулась — второй уже обогнул сбоку, пальцы зацепили за подол юбки, дернули вверх.

— Ага! Трусики беленькие. Как раз для нас.

— Отпусти меня! — я почти завизжала.

— Тише, малышка, а то кто-то проснется. А нам не охота делиться, — засмеялись они, переглядываясь.

И в этот момент…

Гром. Резкий, как удар в зубы. Глухой, но такой, от которого все затихает.

— Убери руки, мразь. Или сейчас без пальцев останешься.

И тишина стала звенящей.