Я тогда испытал самый настоящий шок, когда с ребенком ее увидел. С горящим ребенком, и языки пламени одежду ее лижут…и я вдруг понял, что она творит, дура чокнутая — боль забирает. Как моя мать. Держит и до самой смерти несчастного мальчика физическую пытку на себя берет. И я вдруг понял, что, если пламя перекинется на ее одежду, я взвою. Никто и ничто не смеет трогать мою принцессу. Она моя. И даже гребаное пламя ее не получит, пока я не решу сам ее сжечь. А потом в глаза ее смотрел, наполненные отчаянием и слезами. Я даже не знаю, она понимала, что плачет при мне о них…о смертных рабах, которых сама же и держала в неволе? Что это, мать вашу, сейчас на моих глазах происходило? Ответы были… Я их видел собственными глазами, но понять пока не мог. Демоница. Дочь верховного демона и правителя Мендемая держала за руки смертного ребенка, рисковала жизнью ради невольников? Именно тогда я понял, что мы сегодня станем на ее сторону и освободим людей. Мстить буду потом, позже. Когда она меч в руки возьмет. А сейчас это не месть, а подлость была бы. Вкус от истинного отмщения иной, он должен всецело мне принадлежать, не эльфам и не кому-то еще, а только мне. И сейчас не время. Как говорят смертные, «месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным».

Но позволить ей пойти с нами на смерть не смог. Нечего женщине делать на поле боя. Пусть за своими ранеными присматривает и думает, как дальше Цитадель оборонять. И смешно становилось, когда представлял, как она злится сейчас, либо все еще запертая в лазе, либо уже на воле, но в полном неведении. Ведь из-за стены огненной ей не видно было бы, что весь отряд гребаных остроухих тварей мертв.

— Мы возвращаемся обратно.

— Ар!

— Я сказал — мы возвращаемся обратно. Воины смерти никогда не нарушают свои клятвы. Мы уйдем в другой раз. А пока что будем оборонять цитадель, пока не придет подмога. Я все сказал. Кому не нравится, могут валить. Но тогда слово гладиатора не стоит и ломаного гроша. Пусть продаются наши тела и наши жизни, но наши души и наши клятвы купить и продать невозможно!

Злат спрятал меч в ножны и посмотрел мне в глаза, прищурив свои и стиснув челюсти.

— Она закует тебя опять в кандалы и посадит на цепь, как собаку. И как мы тогда сбежим? Милости хозяйские недолговечны.

— Не посадит! И мне не нужны ее милости. Я так решил. Я дал слово. А еще, — рванул его за шиворот к себе, — что мы за бесславные ублюдки, если бросим здесь женщин и детей умирать, а сами унесем свои трусливые задницы на север?

— Это был шанс!

— Это был бы позор. Шанс будет тогда, когда я в честном бою разлюблю ее войско на куски и уведу вас отсюда в безопасное место за рудниками.

— Сильно сомневаюсь в этом, инкуб! После того, как взберешься на эту сучку, вообще, может, передумаешь!

— Я заставлю тебя сожрать язык за эти слова!

— Эй! Вы еще подеритесь! Ахерон приближается к нам навстречу!

Это был момент истины, когда те, кто считали нас пушечным мясом, а себя благородной знатью (если вообще слово «благородство» допустимо по отношению к мразям, берущим в плен рабов и считающим себя выше кого-то), вдруг столкнулись с кем-то, кто сделал то, что не смогли их два отряда.

— Что-то вы припозднились, начальник, все враги отдали дьяволу свои проклятые души, — усмехнулся и выдернул меч из песка, — или вы рассчитывали убить одним выстрелом двух зайцев? Избавиться от эльфов и изрядно подчистить наши ряды?

— Слишком много перенял у сметных из их мира, инкуб. И хорош скалиться. Мы ни на что не рассчитываем — мы солдаты и выполняем приказы нашей госпожи. Если она скажет вас разрезать на ленточки, мы это сделаем, а скажет отпустить на свободу — мы тоже не ослушаемся. В отличие от вас, у нас есть право выбора, и мы выбрали служить нашей госпоже.

Умный говнюк. Но его речи вызывают уважение и в то же время желание перерубить его напополам так, чтоб видеть, как обе части распадаются в стороны.

— А нас лишили этого права такие, как вы. Но если бы мы могли выбирать, то нашим выбором не были бы убийства, насилие и порабощение тех, кто оказался слабее.

— Война — злая сука, инкуб. Она диктует свои правила и заставляет взять оружие. Не я брал тебя в рабство и не мне тебя жалеть.

— А я разве похож на кого-то, кто нуждается в жалости? Я просто хочу сказать, что на ленточки ты нас не порежешь, Ахерон, и с тобой идти не заставишь.

Он резко выпрямил спину и сжал меч, а я ухмыльнулся, оглядывая его войско и прикидывая, скольких бы он потерял в первые десять минут боя. Он, видимо, делал сейчас то же самое и начал заметно нервничать. Гладиаторов не боятся лишь тогда, когда они на цепях и в кандалах. Когда они веселят народ на арене. Но один на один никто б не хотел столкнуться с гладиатором. Между солдатами и смертниками есть огромная разница: они боятся смерти, а мы — ее дети, и в любую секунду ждем ее, как маму родную. Ведь для нас она означает свободу и избавление.

— Но мы дали слово. Мы вернемся в Цитадель и будем стоять насмерть против нашего общего врага. Но когда я отрежу гнилое, черное ухо у последнего эльфа — позаботься, чтоб на нас оказались цепи, потому что следующими без ушей останетесь вы.

— Не беспокойся, инкуб. Я лично позабочусь, чтоб на тебя надели ошейник еще до того, как сдохнет последний эльф.

***