— Всего лишь неделя и я стану твоей, — голос Агнесс вернул меня обратно за стол. Я посмотрел на нее и усмехнулся. Если бы не ритуал консумации брака, при котором будут присутствовать все эти красные рожи и сам король, я бы уже давно отымел ее. Хотя, я и сейчас удерживал маленькую княгиню на коротком поводке. Хотя мне уже давно приелись эти раболепные взгляды, дрожащие губки, мокрые складки и стоячие соски, стоит лишь шепнуть им на ушко какую-то банальную пошлость.

— Ты и так моя. Пусть пока и не во всех местах.

Красноречиво посмотрел ей в глаза, заставляя вспомнить как упоенно она сосала мой член несколько дней назад на закрытой веранде и кончила, когда я пощипывал ее соски и потирал ее промежность сквозь панталоны, а потом трахнул ее служанку на той же веранде, под тем же розовым кустом. Удовольствие — это крючок, своеобразная приманка. Подсадить на удовольствие, с которого потом так сложно соскочить и наслаждаться, когда она смотрит на тебя как на Бога. А потом этому же и раздражаться. Но сейчас я не думал ни о ком, кроме голой ведьмы в просторной зале. Строптивой, зарвавшейся сучки, которая еще не знает какую участь ей приготовили.

— Я соскучилась… сегодня могу отправить Герду пораньше. Она сделает вид, что ничего не видит, и ты можешь прийти ко мне.

— Сегодня у меня другие планы, Агнес.

Улыбка тут же пропала с ее лица, и она жеманно пригубила бокал с вином. Никогда не церемонился с женщинами, не был любезным и учтивым. Единственное место, где я считал своим долгом их ублажать — это постель и то, если лично мне этого хотелось. Но я любил стоны, крики, исходящиеся потом и соком тела. Любил гортанные вопли оргазма и любил самые разнообразные способы его извлечения. Любил мольбы и мокрые от слез щеки.

И сейчас я представлял себе только одно лицо, искаженное страстью. Представлял себе ее грудь, ее живот, ее ноги, скрещенные в голенях. Ведьма с самым прекрасным телом из всех, что я когда-либо видел. С самым ослепительным лицом.

Я мог бы сделать ее оллой намного позже. Мог бы сначала жениться на Агнес, даже попытаться зачать ребенка с ней, как это делали другие Ламберты до меня, но я не хотел ждать. Я хотел ее. Заполучил и понял, что время истекло. Два года более чем достаточный срок ожидания.

И я не смог дождаться, когда ужин будет окончен, когда пьяные гости разбредутся по комнатам, а кто-то покинет мой замок. К черту. Я хотел это сделать сейчас, у меня пальцы сводило от этого желания. Встал из-за стола, когда народ был уже достаточно пьян и занят плясками и распеванием адорских песен о неверных женах, о девах, не дождавшихся женихов с войны или наоборот о шлюшках, готовых утешить воинов.

— Ты уходишь? — схватила меня за запястье, и я с трудом сдержался чтобы не сбросить ее руку.

— Я вернусь. Веселись.

— Мне не весело без тебя.

— Учись. Я не всегда буду сидеть у твоей юбки.

Я наконец-то шел по коридорам к НЕЙ. Чуть ли не рыча от нетерпения. Чуть ли не содрогаясь от него. Если бы я мог я бы вышиб дверь залы ногой, но зачем поднимать шум. Я пришел поиграть с моей игрушкой, рассмотреть ее, потрогать. И мое терпение лопалось, оно дрожало как натянутая струна дрожащая перед тем как порваться.

Я вошел в залу и закрыл за собой дверь, провернул ключ в замке. Жарко. Два полыхающих камина и зажжённые свечи нагрели стены и пол. Увидел, как она дернулась. Не знает кто пришел. Боится.

А мне в ноздри забивается запах ее тела. Чудно. Ведь я не должен его ощущать на таком расстоянии, а мне кажется, что каждая частичка воздуха пропахлась ее ароматом. Я не торопился, подошел к столу, налил в бокал вина.

Мычит тихо и боязливо, а у меня член дергается от звука ее голоса. Что это? Это чары? Неужели весь этот бред правда, и ведьма имеет такую власть над мужчинами? Или это я повернутый на ней сумасшедший?

Поставил бокал обратно на стол. С громким звуком, заставившим Элизабет вздрогнуть. Извивается, чтобы обернуться и увидеть кто вошел в залу, но веревки не дают.

Я приблизился, смакуя этот страх, смакуя срывающееся дыхание. О как долго я об этом мечтал и меня трясет самого, но далеко не от страха. Подошел к алтарю размеренными шагами, отдающими эхом в помещении и стал возле нее сзади. В эту секунду я ее ненавидел и желал.

Голод всегда граничит с ненавистью к тому, кто его породил, включая адскую зависимость от этой маленькой умопомрачительно красивой сучки с гордо вздернутым подбородком и томными глазами, меняющими свой цвет. Именно сейчас они вспыхнули ярко-зеленым, едва она меня увидела. И я хотел знать, что это означает. Почему они меняются… с чем это связано. Я собирался изучить ее вдоль и поперек.

— Это могу быть только я. Только твой хозяин, повелитель, владыка, господин. Больше никто. Ты принадлежишь мне в самом примитивном смысле этого слова, какой только можно придумать.