Я обошел алтарь и остановился напротив нее, в глухой тишине мои шаги снова отразились эхом от стен и потолка. Шумно выдохнул, глядя на, прикрытую тонкой материей грудь с твердыми камушками сосков, на тонкую талию и на волны распущенных волос по мрамору волос. Шаг к ней и тихим шепотом на ушко:

— О чем ты думала пока лежала здесь? О том, что тебя ждет? Разочаровалась, что я не исполнил угрозу или обрадовалась?

Взял ритуальный кинжал у ее изголовья и провел кончиком по ее шее.

— Ты знаешь, что такое голод, Элизабет? — она смотрит на меня, но лента не дает ей говорить, она впилась в ее рот и меня мучит сразу два желания сорвать ее и наоборот наблюдать как она мучиться не в силах кричать и сказать хотя бы слово.

— Ты когда-нибудь голодала? — я щекочу ее шейку за мочкой уха, любуясь россыпью мурашек по коже, — представь себе зверя, запертого в клетке, а перед ним за прутьями каждый день ставят роскошный благоухающий ужин. Каждый проклятый день, — откинул волосы на другое плечо и провел острием ножа по ключице.

— А зверю в клетку бросают крошки сухого хлеба. Он ест и смотрит на то мясо за прутьями и исходится слюной и диким адским желанием вырваться из клетки…

Острейшим лезвием повел по ее животу, едва касаясь, не оставляя даже царапины. Но достаточно ощутимо для того, чтобы все ее тело напряглось и застыло как камень.

— Как ты думаешь насколько он голоден и что сделает с тем ужином, — зашипел сквозь сжатые зубы, увидев гладкий лобок под плоским животом и начало тонкую впадинку, разделяющую ворота в рай… или в проклятый ад, который я собирался сегодня потрогать кончиками пальцев. Повел кончиком ножа обратно вверх и обвел им сосок сквозь ткань, потом сдернул надоедливую и раздражающую материю в стороны, сатанея от вида ее голой груди и таких нежных, словно нетронутых никем сосков. Наклонился к ее лицу и прорычал:

— Что он сделает с мясом, до которого вдруг дорвался?

Я не удержался и жадно провел языком по ее скуле, чувствуя, как она дрожит и наслаждаясь вкусом ее кожи.

— Ты слаще любого ужина, Элизабет…намного вкуснее и слаще и я, — обводя острием ореолы ее мгновенно напрягшихся вершинок и царапая самые кончики, заставляя ее трепетать то ли от страха, то ли от возбуждения.

— И я буду жрать тебя, пить, рвать на части. Может быть в иной последовательности… Но ты в моей власти.

Опираясь на руку, глядя прямо ей в глаза, я повел лезвием по ее губам, слегка царапая до крови и любуясь, как по пухлой нижней губке ее рта стекла тонкая струйка крови на подбородок.

— Какая же ты красивая, Элизабет Блэр. Безумно красивая.

Поднес лезвие к своему рту и облизал его, слегка порезав свой язык и продолжая смотреть ей в глаза, подергивая верхней губой от предвкушения и нетерпения.

Втянул запах ее волос и зажмурился… Это невыносимо. Невыносимо остро чувствовать его так сильно. Черт возьми, я никогда настолько не ощущал, чтоб женщина пахла… да, именно пахла. Не цветами, не парфюмерией, а чем-то необъяснимо сильным. По-настоящему женским, пробуждающим в мужчине самую настоящую похоть на грани с безумием. Так же она пахла и тогда, когда я впервые ее увидел.

И я сдерживался, чтобы не взобраться сверху и не вонзиться в нее прямо здесь и сейчас. Игра в контроль, нееет, не в контроль над ней, а контроль над собой. Еще есть время. Я возьму ее в положенный срок. А сегодня я просто грязно с ней поиграюсь. Меня заводила сама мысль о ее беспомощности, о том, что она полностью в моей власти и не может отказать.

Раздвинул стройные длинные ноги, удерживая за колени и голодно зарычал, увидев розовую плоть, покрытую блеском влаги. … И внутри поднимается то ли волна ярости, то ли удовольствия. Во рту выделилась слюна. Захотелось приникнуть к ней ртом и ощутить вкус на своих губах.

Кто из них лгал, ставший мне врагом Джейкобс? Или эта сука, которая решила поиграть в лекаря и сейчас сидит в крепости, любуясь на решетки на окнах, обритая на лысо и ожидающая своего приговора. Да, я не любил выскочек. Не любил, когда лезли без моего ведома. И эта выскочка сдохнет вне зависимости от того девственница Элизабет или нет.

И я снова смотрю на ведьму, на эти широко распахнутые зеленые глаза. Из-за нее гибнут люди. Она даже не понимает этого наверное. То ли страх, то ли вожделение там в глубине больших зрачков, скорее кошачьих, чем человеческих. Она и напоминала мне кошку. Строптивую, царапающуюся кошку. Я еще до конца е понял, что она чувствует. Черты ее лица заострены и пробуждают во мне самые страшные и темные желания. Я думал, что уже избавился от них, что все демоны ада исдохли после смерти Антуана Блэра.