Вонь гари и мяса, крики отчаяния и боли. Языки пламени сверкают в окнах, лижут стены домов, а подросток с огромными дымчатыми глазами прижимает к себе тело женщины, изуродованное страшной болезнью и его пересохшие губы, шевелятся, произнося лютые проклятия. И я знаю кто это… я никогда и ни с кем его бы не спутала, никогда бы не смогла не узнать его глаза. Он кричит, как от дикой боли и я ощущаю эту боль по всему телу.

Все закончилось очень быстро, а по моим щекам градом катились слезы. И не от того, что герцог что-то вырезал на моей ноге… Нет, я все еще была там. В той комнате, где ребенок раскачивался с телом матери и плакал… Ребенок с лицом герцога Моргана Ламберта.

— Все же рисовать я не разучился, — удовлетворенно сказал Ламберт, и я замычала еще раз, когда кожу опалил какой-то антисептик и смазали чем-то жирным. Я осознала, что лежу на алтаре и моя боль более чем реальна.

— Пусть милость Божья, скрестит ваши души. Пусть ниспошлет вам желанное чудо и продление рода вашего. Соединитесь в единое целое.

Я разлепила мокрые от слез веки и дернулась всем телом, когда увидела, как герцог делает глоток из прозрачного маленького бокала, а епископ макает в него красную розу и проводит по губам Моргана. От понимания, что это моя кровь меня снова начинает тошнить. Я вижу, как кусает губы белобрысая. Она недовольна. Она как натянутая струна и ее взгляды, которые она бросает в мою сторону наполнены такой жгучей злобой, что, если, бы она могла меня на этом алтаре зарезать она бы это сделала. Только я не знала за что. Разве меня только что не пытали и не мучили на ее глазах. Разве ей мало моих слез?

В этом мире все сошли с ума… И я сошла с ума. Потому что у меня жуткие видения или галлюцинации.

А он… тот, кого я любила там, в другом мире всей душой, всем своим существом оказался самым настоящим дьяволом и чудовищем. Мне все еще не верилось, что он самолично вырезал на мне какой-то знак. Но саднящая боль на бедре, уже слегка притупившаяся, напоминала об этом… как и том, что я увидела, когда встретилась взглядом с герцогом в момент, когда его лицо исказилось удовольствием от причиняемых мне страданий. Только я ничего не поняла… ничего кроме того, что и со мной тоже что-то не так.

Морган сбросил камзол, расстегнул рубашку, обнажая грудь и поворачиваясь к епископу.

— Заканчивайте ритуал, святой отец.

— Достаточно и руки, Ваша Светлость.

— Я хочу видеть этот знак Господа у себя на груди, — и вцепился в меня диким взглядом. У людей таких глаз не бывает. Только у зверей….И только сейчас я осознала, что у моего мужа в момент сильной ярости были именно такие глаза. Только я понятия не имела на что он способен. И здесь, в этом странном и жестоком мире, я открываю его изнутри… Или вовсе не его. Тогда кого?

Епископ провел лезвием посередине мускулистой, гладкой груди герцога и, когда из пореза выступила кровь, подставил другой бокал, собирая капли крови герцога. Потом развязал ленту и поднес бокал к моим губам. Я тут же сжала их, но герцог сдавил мои щеки, заставляя открыть рот и насильно влил сладковато-кислую жидкость, заставляя закашляться, поперхнувшись. Это была не кровь, а скорее вино, в которое капнули кровью. Это мое больное воображение нарисовало перед глазами целый бокал собственной крови.

Пока я пыталась отдышаться остатки ритуального напитка из обоих бокалов пригубила княгиня, позволив мазнуть по своим губам белым цветком, а потом он… Морган наклонился к ее рту и накрыл его своим. В эту секунду мне захотелось завопить, захотелось сорвать с себя все эти веревки и отобрав нож у епископа всадить его в грудь белобрысой и … этому Дьяволу! Кажется, я схожу с ума в этом мире вместе со всеми остальными.

— Пока будет длиться пиршество, посвященное помолвке пусть душа и тело этой оллы очистятся. — сказал герцог епископу.

Больше он на меня не смотрел. Они ушли, оставив меня валяться там, совершенно голую, связанную, залитую слезами. Ушли рука об руку.

И мне показалось, что те проклятия… те страшные слова на бумаге написала я сама. Я даже увидела, как белоснежная женская рука выводит эти буквы на бумаге…

Этот вечер казался мне нескончаемым. Все эти часы пока я сидел во главе стола и смотрел на лица своих подданных, пожиравших мясо, впиваясь зубами в сочные свиные ножки, запивая квасом и пивом. На их раскрасневшиеся лица, на осоловевшие глаза. Через несколько дней они так же будут жрать на моей свадьбе. Король Карл, его прихлебатели и жополизы, мечтающие меня свергнуть.

Мучительней всего было сидеть здесь и знать, что она там лежит, привязанная к столу. Голая, покрытая мурашками, дрожащая и испуганная. Именно такой мне и хотелось ее видеть с того момента, как я прочел ее отказ. Запомнил каждую букву, каждое предложение. С каким высокомерием она отказалась и выбрала своего Бога. Теперь ее Богом буду я. И сегодня я научу ее первым молитвам.

Мне. Своему хозяину. Моргану Ламберту Герцогу Адорскому, А еще через неделю я возьму ее тело.