Мы возвращались с охоты. Я и моя свита, мои воины. Мы гнали дикого кабана до самого обрыва на скале Норт. Зверь сорвался в пропасть, и мы возвращались ни с чем. Голодные, злые, ободранные. Некоторых кабан ранил, и воины нуждались в отдыхе и ночлеге. Лошадей мы уже давно загнали. Если повернуть назад, то идти пешком слишком долго, а если вперед, то мы пересечем границу с Блэром. Перемирие было озвучено на словах… а на самом деле война все равно продолжалась. Исподтишка. Коварно и подло.
Тогда кто-то предложил идти в монастырь молчальниц. Переодеться в блэровских крестьян и попросить ночлега в обители.
Тогда я и увидел ее впервые. Ей было лет шестнадцать. Она перевязывала моих солдат. Да, я нарушил правила монастыря «да ослепнет каждый вошедший и прозреет каждый покинувший обитель». На монахинь молчальниц запрещалось смотреть. Каждый кто переступал порог монастыря должен был завязать глаза.
Нас провели во двор, а потом распределили по кельям. Первое время я держался и не смотрел. Я даже ел наощупь… Но ведь это был я. Грешник, подонок и убийца давно утративший веру, надежду и никогда не знавший любви. Никакой, кроме любви к моей мертвой семье.
Я снял повязку, когда она бинтовала мое плечо, израненное бивнем кабана, пробитое насквозь. У нее были теплые маленькие ручки и очень тонкие пальчики. Они прикасались очень нежно, осторожно. Я слышал только ее дыхание и чувствовал запах ее кожи. Ладан и что-то еще. Едва уловимое. Как лесная свежесть. Впервые меня повело от запаха и легких касаний. Трахнуть монахиню молчальницу не это ли способ наплевать в лицо тому, кто прибрал мою семью и заставил умереть в самых страшных мучениях. Я не просто в НЕГО не верил. Нееет. Все хуже. Я ЕГО ненавидел.
Сорвал повязку и встретился взглядом с голубыми глазами и тут же они начали менять цвет. Она смотрела на меня и радужки ярчали, менялись, словно насыщаясь изумрудным пока не засверкали зеленым. Такие глаза могли быть только у моей будущей жены. И все демоны, живущие внутри меня, оскалились, задрожали от этой красоты. Я видел предостаточно женщин. Я трахал их в таком количестве, что они все были для меня на одно лицо… Но я никогда не видел такой красоты. Словно сам Сатана насмеялся над простыми смертными и послал на землю свое самое ядовитое и самое прекрасное творение, предназначенное сводить с ума простых смертных.
Этот приоткрытый рот, эта прозрачная светлая кожа, словно подсвеченная изнутри, эти бархатные ресницы. Я не мог поверить, что она скоро станет моей.
До ее совершеннолетия оставалось два года.
Шестнадцать. Совсем еще ребенок. Я забыл о своей клятве мести, я забыл обо всем. Черт! Я, наверное, даже поверил, что она ведьма потому что меня еще никогда вот так не уносило. Смотрит мне в глаза своими, расширенными от ужаса, а я, усмехаясь, позволяю ей забинтовывать мое плечо. Нежная, невесомая, излучающая какой-то внутренний свет. Чистая. Да, она мне показалась именно чистой. После всей той грязи, что я видел. Сама невинность, приплывшая в когти самого дьявола во плоти, который заключил сделку по которой получил всю ее с потрохами в свое распоряжение и собирался выпотрошить ее в первую же брачную ночь… а сейчас увидел и… Все. Странные чувства. Я никогда не ощущал ничего подобного. Но ее хотелось защищать. О ней хотелось заботиться. Представил, как толпа осатаневших фанатиков врывается в монастырь и убивает ее и меня всего дернуло от ужаса и ярости. Не дам. Мое.
Она пробуждала волну адской похоти и такую же волну необъяснимой нежности. Она не выдала наглого крестьянина, посмевшего пялиться на нее, а я больше не мог найти себе покоя.
Первая слабость, первое влечение, первое сумасшествие. Все первое. Я никогда не испытывал ничего подобного. Но я вдруг понял, что стал слабым и уязвимым именно в тот момент, когда впервые посмотрел в ее зеленые глаза. Для меня они стали такими… Изменились. Как и тогда, когда держал младенцем на руках. Моя. Мне предназначена кем-то свыше… И я более чем уверен, что самим дьяволом.
Я думал о ней днем и ночью. Вспоминал эти минуты, проведенные наедине и ненавидел время. Ненавидел те два года, что мне нужно было ее ждать.
И я ждал. Приезжал и кружил вокруг монастыря в надежде увидеть издалека. Подсмотреть как черная вереница монахинь идет к ручью по воду или несет чаны с грязным бельём, чтобы стирать прямо там. Темной тенью я следовал рядом. Выискивал ее силуэт среди толпы и жадно пожирал взглядом. Она нравилась мне даже в этих убогих тряпках, запечатанная по самый подбородок. Мое больное воображение рисовало ее голой. В распахнутом вороте монашеской сутаны я представлял себе ее голую грудь и мне хотелось выть от желания увидеть все это на самом деле.