Алена продолжила, говоря о Вике срывающимся голосом, не в силах сдержать слезы.

— Она кормила уличных собак и котов, занималась волонтёрством, собирала деньги и вещи для детей-сирот. Вика никогда бы не обидела слабого… Она хорошая.

Слезы сильнее потекли по ее щекам, когда она добавила:

— И я ненавижу её за это… Ненавижу за то, что ты любишь её.

С этими словами Алена резко повернулась и ушла, оставив меня одного с моими мыслями. Выдохнув с облегчением, я почувствовал, как напряжение покидает моё тело. Мне, наверное, действительно нужно было услышать это, чтобы убедиться, что я объективен…что мое неверие в ее вину не связано с моей адской одержимостью этой женщиной.

Она могла быть изменницей в моих глазах из-за прошлых ошибок, но глубоко в душе я знал, что она не способна на злобу и подлость.

Переход на работу на кухню был для меня словно падение с небес на землю. Кухня в большом доме ибн Беев представляла собой мир, полный суеты и постоянного движения. Повара и помощники беспрестанно что-то резали, перемешивали и готовили, создавая изысканные блюда для обитателей дома.

Когда-то я имела право есть с ними за одним столом. Сейчас только смотреть через стеленную дверь как они все вместе садятся за стол, как разговаривают, как смеются. Хотела ли я туда к ним? Нет…я хотела только, чтобы Ахмад снова смотрел на меня по-другому. Хотела, чтобы его глаза блестели как раньше. Чтобы он хотел меня…Не только мое тело, но и мою душу, мое сердце. Чтобы верил мне. Но я все это потеряла сама.

Запахи специй и свежих продуктов смешивались в воздухе, создавая аромат, который мог бы пленить кого угодно. Но для меня этот мир был лишь бледной тенью той жизни, что была у меня до этого. Иногда я видела во сне обеих дочерей Ахмада, нашего сына. Как они играют вместе…и Ахмад он со мной рядом, держит меня за руку, как там в саду с Аленой. Только это не она, а я с животом и жду от него еще одного ребенка. Скучая по малышу Азизы, я чувствовала, как моё сердце сжимается от тоски каждый раз, когда я вспоминала его милые черты лица и невинный смех. Этот беззубый ротик. Ему уже девять месяцев, а зубиков еще нет.

Помню мама говорила, что я долго была беззубой месяцев до десяти. Что я уже начала ходить и только потом вылез первый зуб.

Я знала, что мне больше никогда не доведётся держать его на руках, укачивать или успокаивать его пением. Эта мысль причиняла мне боль, которой я не могла ни с кем поделиться.

Меня бы никто не понял, да и не было больше в этом доме близких мне людей. Только враги, только ненавидящие. Мне было стыдно признавать, но этот ребёнок стал для меня заменой моему собственному пропавшему сыну. Я осознавала, насколько это было неправильно и как много боли я причиняла себе такими мыслями. Но я ничего не могла поделать с собой, с этим чувством материнской любви, которое не исчезало, несмотря на все жуткие обстоятельства. Я так сильно любила маленького Ису, что мне казалось я с ума схожу от этой любви и она затмевает даже мою любовь к Саше.

Работая на кухне, я старалась сосредоточиться на своих задачах, нарезая овощи или помогая в приготовлении сложных блюд, но мои мысли постоянно возвращались к младенцу Азизы, к моему сыну, к всему, что было связано с этими детьми.

Я чувствовала себя потерянной, словно часть меня ушла вместе с возможностью заботиться о малыше.

Каждый день, проведённый на кухне, был испытанием для меня, напоминанием о том, что я потеряла и о том, чего, возможно, никогда больше не обрету.

Я пыталась найти утешение в мелких радостях кухонной суеты, в дружелюбии и поддержке других работников, но глубоко в душе я знала, что никакая работа и никакие слова не смогут залечить рану, оставшуюся от потери моего ребёнка и отчуждения от малыша Азизы.

Несмотря на все обещания себе держаться подальше, я не смогла смириться с мыслью, что малыш может нуждаться во мне. Словно в каком-то затмении, я тихо прокралась к его комнате, движимая необъяснимым чувством тревоги за его благополучие.

Ярость, ужас, паническая боль окутали меня, когда я увидела сцену, разворачивавшуюся передо мной. Азиза, не замечая моего присутствия, грубо трепала малыша за волосики, а затем с силой швырнула его в кроватку. Его пронзительный крик, полный боли и страха, пронзил моё сердце насквозь.

Когда Азиза с дикими оскорблениями покинула комнату, называя его "проклятой обузой" и "ублюдком", я почувствовала, как гнев и отчаяние смешиваются во мне с неистовой нуждой защитить его.

Ошалевшая от жалости, от щемящей боли в сердце, я бросилась к кроватке, подняла малыша на руки и прижала к себе, пытаясь своим теплом и лаской утешить его безутешный плач. Я целовала его маленькое испуганное личико, шептала слова утешения, пытаясь успокоить его трепещущее тельце.