Игорь вздрагивает, будто я нанесла ему удар. Я вижу, как его губы искривляются в презрительной улыбке, как его взгляд становится еще более яростным. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и вдруг хватает меня за плечи.

— Ты никогда не будешь с ним, — шипит он, прижимая меня к себе. — Ты принадлежишь мне.

Его слова — это смесь угрозы и страсти. Я чувствую, как его руки сжимают мои плечи, словно он пытается удержать меня от падения в пропасть, хотя сам толкнул меня туда. Его дыхание обжигает мое лицо, и я вижу в его глазах все, что он скрывал — ревность, ненависть, желание.

И вдруг все меняется. Его губы резко прижимаются к моим, и я, застыв на мгновение, внезапно отвечаю на поцелуй. Это не о любви. Это не о прощении. Это о боли. О той ненависти, что разрывает нас обоих на части, и в этот момент единственное, что мы можем сделать, — это утонуть в этой буре. Его руки грубые, но я не сопротивляюсь. Внутри меня бушует огонь, который я не могу контролировать. Я чувствую его тело рядом, и каждое прикосновение — это как новая вспышка боли и страсти одновременно.

Это момент, когда разум и логика теряют всякий смысл. Все, что осталось, — это чистая, неуправляемая страсть, в которой мы утопаем.

Мы вместе, но это не те объятия, которые когда-то скрепляли нас. Это грубые, болезненные прикосновения, в которых больше злости, чем любви. Я чувствую, как мои ногти вонзаются в его спину, и это не желание доставить ему удовольствие. Это желание ранить его, чтобы он почувствовал ту же боль, что чувствую я.

— Ты всегда была моей, — снова шепчет он, его голос хриплый, словно его душат собственные слова.

Я молчу. Я не хочу говорить ему, что это неправда, что я уже не его. В этот момент я просто хочу, чтобы все закончилось. Чтобы этот момент стал концом всего. Мы находимся на грани, и я знаю, что этот момент разрушит все, что осталось между нами.

Утром я просыпаюсь первой. Игорь все еще рядом, его дыхание тяжелое, глубокое. Я смотрю на него, и внутри меня все пусто. Ни сожаления, ни радости — просто пустота. Все, что произошло ночью, не решило ничего. Оно только усугубило хаос, в котором я живу. Я встаю, не глядя на него, и иду на кухню. Холодный воздух обжигает мое лицо, а тишина дома снова начинает сдавливать грудь. Но на этот раз я чувствую, что не могу больше так жить. Я должна что-то изменить.

Через несколько минут Игорь появляется на кухне. Он выглядит мрачным, но его глаза избегают моего взгляда. Он знает, что сказал и сделал слишком много, но не собирается извиняться. Он не говорит ни слова, просто молча уходит. Этот уход — холодный и окончательный, но я не чувствую ничего, кроме облегчения. Когда дверь за ним закрывается, я остаюсь одна. Все, что случилось этой ночью, должно было дать мне ответы, но вместо этого я получила еще больше вопросов. Мое сердце все еще разрывается от боли, и я понимаю, что ничего не изменилось. Я по-прежнему в ловушке этих разрушительных чувств. Я сажусь на диван, смотрю на пустую комнату и понимаю: эта ночь ничего не исправила. Она только добавила новых ран.

Я больше не могу его видеть. Каждый раз, когда Игорь приезжает за детьми, я чувствую, как что-то внутри меня ломается, медленно, болезненно, как будто меня снова и снова пронзают тысячи невидимых кинжалов. Его лицо, его запах, его шаги по нашей гостиной — все это напоминает мне о том, что когда-то было и что уже никогда не вернется. Я не могу быть рядом с ним. Я не могу слышать его голос, видеть, как он обнимает наших детей, и понимать, что эта жизнь, которую мы строили вместе, — больше не наша. Я научилась уходить за несколько минут до его прихода. Я собираю свои вещи, быстро бросаю пальто на плечи и иду, не оглядываясь. Сначала это было трудно. Мне казалось, что я предаю детей, что они не понимают, почему мама не хочет видеть папу. Но позже я поняла, что это единственный способ выжить, не сойти с ума, не позволить себе снова погрязнуть в этой боли, которая разрушает меня изнутри.

Я ухожу в тот момент, когда слышу, как подъезжает его машина, когда слышу, как хлопает дверь. Я уже не хочу с ним разговаривать. Я больше не хочу с ним ничего. И даже дети — даже их светлые лица, когда они видят его, — не могут остановить меня от этого бегства.