— Я имею право, Клэр, — его голос повысился, и теперь он почти кричал. — Потому что я знаю, как это кончится. Ты уйдёшь от Джона, ты разрушишь всё, а потом поймёшь, что я не могу дать тебе то, что тебе нужно. Я не могу быть тем, кто исправит твою жизнь. Я не могу заменить тебе мужа. Я не могу заменить Джону настоящего отца.

— Ты уже заменил его, — прошептала она, её голос дрожал, но глаза были полны боли и решимости. — Ты заменил его там, в горах. Ты стал тем, кем он никогда не был. И ты знаешь это.

Эйдан сжал зубы, словно её слова были ударами, каждый из которых отрывал от него кусок. Он смотрел на неё, пытаясь найти слова, чтобы остановить её. Но вместо этого он замер, его дыхание стало рваным, а пальцы сжались в кулаки.

— Это не сработает, Клэр, — сказал он наконец, его голос стал хриплым, почти шёпотом. — Это неправильно. Ты должна уйти. Сейчас.

— Я не уйду, — ответила она, её слёзы текли по щекам, но она держалась. — Я не уйду, пока ты не скажешь, что не любишь меня. Пока ты не скажешь, что всё это ничего не значило для тебя.

Эйдан смотрел на неё долго, слишком долго. Его глаза были наполнены болью, и, казалось, он боролся с чем-то внутри себя. Но затем он сделал шаг назад, словно отрезая её от себя.

— Уходи, Клэр, — сказал он резко. — Уходи и забудь обо мне. Это правильно. Это единственное, что имеет смысл.

Она замерла, её сердце казалось разорванным на части. Но его слова, его холодные, суровые слова, оставили её без сил спорить. Её дыхание стало прерывистым, и она сделала шаг назад.

— Хорошо, — сказала она наконец, её голос дрожал, но она старалась выглядеть сильной. — Я уйду. Уйду…

Она развернулась и вышла из палаты, её шаги звучали гулко в коридоре. Эйдан остался лежать, сжав руки в кулаки. Он смотрел на закрытую дверь, его дыхание было тяжёлым, а внутри всё горело. Но он знал, что это было правильно. Потому что он не мог позволить ей разрушить свою жизнь ради него.

Когда дверь за ней захлопнулась, он прошептал:

— Прости, Клэр...

***

Эйдан лежал в больничной кровати, уставившись в потрескавшийся потолок. Свет лампы над головой был ярким и холодным, словно выжигая остатки сна и покоя из его головы. Виски раскалывались от боли, правая рука ныла под бинтами, но настоящая боль сидела где-то глубже — в его груди, в самой его сути. Боль, которая не отпускала вот уже годы.

Он зажмурился, стиснув зубы, но это не помогло. Образы всплывали один за другим, как будто кто-то сорвал плотину. Лицо Софии — её веснушки, её светлые волосы, которые всегда путались на ветру, её звонкий смех. А потом лицо Рэйчел, его жены, её тёплые глаза, в которых он тонул каждый раз, когда смотрел на неё. Их маленькая семья. Его смысл. Всё, что у него было.

И всё, что он потерял.

"Я не смог их спасти," — эта мысль пронзала его каждый раз, как нож. Он пытался вытеснить её годами, но она возвращалась снова и снова, оставляя глубокие раны в его душе. София была всего лишь ребёнком. Рэйчел кричала, звала его. А он не успел. Проклятая жизнь. Если бы он не работал допоздна, если бы он был с ними в тот день… Если бы, если бы… Эйдан поморщился, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

Он поднял руку, здоровую, и провёл ею по лицу, вытирая слабость. Слабость, которая была ему запрещена. Он должен был быть сильным. Он должен был жить. Потому что, чёрт побери, он знал, что Рэйчел и София хотели бы, чтобы он жил. Но как? Как, если вся его жизнь с тех пор превратилась в выживание? Каждый день, каждый час — это просто ещё одна попытка не сломаться под тяжестью утраты.

И вот теперь Клэр.

Её лицо всплыло перед его глазами, едва он закрыл их. Это было лицо женщины, которая тоже боролась за свою жизнь. За жизнь своего ребёнка. И он видел, как она менялась. Видел её силу, её отчаяние, её любовь к Джейку. Она была так похожа на Рэйчел в своих самых лучших проявлениях. И именно это сводило его с ума. Он знал, что любит её. Он знал это давно, ещё там, в горах, когда она прижимала к себе Джейка, защищая его от холода, когда её синие глаза смотрели на него, как на последнюю надежду.

"Ты, мать твою, любишь её," — подумал он, чувствуя, как сердце сжимается. Да, любил. Любил так, что от этого становилось больно. Но что он мог ей дать?

Он — простой пожарный. Он знает, как бороться с огнём, как вытаскивать людей из ада, как держать нож в руках, когда на тебя кидается чёртов медведь. Но он не знает ничего о роскоши, о мире, в котором жила Клэр. Её муж — богач. Человек, который может дать ей всё. Дом. Деньги. Защиту. А что мог он? Своё обугленное тело, руки, покрытые шрамами? Её отец никогда бы не одобрил его. Её мать — тем более. Её мир никогда бы не принял такого, как он.

"Она сказала, что любит меня," — эта мысль возвращалась снова и снова, как эхо, которое он пытался заглушить. Её глаза, полные слёз, её голос, дрожащий, но уверенный. Она была искренней. Он знал это. И от этого становилось только хуже. Потому что она заслуживала большего. Она заслуживала мира, где не надо бояться, где есть стабильность и покой. А он мог принести ей только хаос.