Я видела в его глазах решимость. Знала — он не блефует.

Медленно стянула платье. Потом белье. Стояла перед ним голая, дрожащая.

— На четвереньки.

— Что?

— Встань на четвереньки. Как собака, которой ты себя считаешь.

— Камран…

— Делай, что говорят!

Встала на четвереньки на кровати. Чувствовала себя животным. Жалким, беззащитным животным.

— Видишь разницу? — сказал он, обходя кровать. — Минуту назад ты сидела на подушке у моих ног как любимая жена. Сейчас стоишь на четвереньках как сука в течке.

— Пожалуйста…

— Что "пожалуйста"? Хочешь, чтобы я обращался с тобой как с собакой? Прогнись и раздвинь ноги!

— Хорошая собачка.

Подошел, погладил меня по спине, как домашнее животное. Расстегнул ширинку и резко вонзился сзади. Трахал быстро, жестко, вцепившись в бедра, пока я смотрела в одну точку и кусала губу. Кончил с рыком глубоко внутри.

— Теперь ты понимаешь разницу между уважением и унижением?

Я плакала, не отвечая.

— Встань. Одевайся.

Оделась дрожащими руками. А он сидел в кресле и смотрел.

— Подойди сюда.

Подошла.

— Садись на подушку.

Села.

— Теперь скажи мне — что лучше? Сидеть у ног любящего мужа или стоять на четвереньках и ощущать себя реально сукой?

— Сидеть у ног.

— Правильно. Потому что я не издеваюсь над тобой, Арина. Я учу тебя быть женщиной в моем мире.

Положил руку мне на голову, погладил волосы.

— В моем мире жена — это не равный партнер. Это драгоценность, которую нужно беречь. Цветок, который нужно защищать. Но драгоценности держат в шкатулках, а цветы — в горшках.

— А если цветок хочет расти на свободе?

— Тогда его сорвут или растопчут. А в горшке он будет жить долго и красиво.

"Философия рабовладельца, — думала я. — Красивая, логичная философия человека, который хочет владеть другими людьми."

— Ты понимаешь, что я говорю?

— Понимаю.

— И принимаешь?

Долгая пауза. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. На палец, где когда-то было кольцо Дениса, а теперь ничего нет.

— Принимаю.

— Хорошая девочка.

Наклонился, поцеловал меня в макушку.

— Иди, помоги Малике с ужином. А вечером мы продолжим твое образование.

* * *

Вышла из комнаты на ватных ногах. Спустилась на кухню, где Малика резала овощи для ужина.

— Как дела? — спросила она, не поднимая глаз.

— Учусь быть собакой.

— Привыкнешь. Все привыкают.

"Все привыкают. Вот оно — самое страшное. Не то, что тебя ломают. А то, что ты привыкаешь быть сломанной."

Села рядом, взяла нож, начала резать морковь. И думала о том, что где-то далеко, в другой жизни, есть девушка по имени Арина, которая мечтала о свободе.

А здесь, на кухне горского дома, сидит женщина без имени, без прошлого, без будущего.

Только с настоящим. Бесконечным, мучительным настоящим.

Есть точка, после которой боль перестает быть болью. Она становится просто фоном, на котором разворачивается жизнь. Как шум дождя за окном — сначала раздражает, потом привыкаешь, а в конце концов даже не замечаешь.

Я достигла этой точки месяц назад.

Сегодня утром все изменилось. Снова.

Проснулась от того, что Камран трясет меня за плечо. В окно еще не светало, на часах было половина пятого утра.

— Вставай. Быстро.

— Что случилось?

— Одевайся. У нас проблемы.

По его лицу я поняла — проблемы серьезные. Такое выражение у него бывало только тогда, когда речь шла о жизни и смерти.

Оделась в темное платье. Спустились вниз. В гостиной собралась вся семья — и взрослые, и дети. Малика держала дочерей за руки, на лицах женщин был страх.

— Что происходит? — шепнула я.

— Война, — коротко ответил старший в доме, дядя Камрана. — Нас предали.

Камран разговаривал по телефону, переходя с русского на чеченский. Голос жесткий, команды четкие. Человек, привыкший руководить в критических ситуациях.