Он усмехнулся, уголки губ чуть приподнялись, и это было хуже любой угрозы. Пальцы легли на бедро — горячие, жёсткие, сжимающие так сильно, что я зашипела от боли. Я знала: на коже останется след. Его след.

— Упрямая, — он прошептал это так, что слова прожгли ухо. — Но твоя гордость мне только интересней.

Рывок — и последние куски ткани упали на пол. Я осталась нагой, в свете лампы, под его взглядом. Кровь бросилась к лицу, сердце трепыхалось, как пойманная птица, а внутри клубком сворачивались стыд, злость и… то самое другое, от чего я ненавидела себя ещё больше.

— Ненавижу тебя, — срывалось у меня, как последнее оружие.

— Ненавидь, — Камран ухмыльнулся и резким движением схватил меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза. — Но твоё тело всё равно орёт, что оно моё.

Его губы рухнули на мои. Это не был поцелуй — это было вторжение, захват, жёсткая метка. Его зубы впились в мою нижнюю губу, язык прорвался внутрь так властно, что я застонала, и в этом стоне было больше вожделения, чем протеста.

Я упёрлась ладонями в его грудь — горячую, твёрдую, словно вырезанную из камня, — но он перехватил мои руки и прижал их к стене выше головы. И тогда я осталась полностью в его власти. Безоружная.

— Скажи, что не хочешь, — прошептал он, и пальцы его скользнули вниз, где было влажно и все пульсировало, болезненно ныло, ожидая его вторжения.

— Я… — голос сорвался, оборвался на стон, потому что его пальцы прошли по влажным складкам, задели клитор, надавили, и ток удовольствия пронёсся по телу так резко, что колени подкосились.

Он усмехнулся прямо в губы. — Вот именно.

И вошёл в меня — резко, властно, до конца. Я закричала, выгнувшись, и этот крик сорвался не от боли. Это было что-то другое, дикое, безумное. Он заполнил меня целиком, так глубоко, что я едва дышала, и каждое его движение вгрызалось в меня, ломало, подчиняло, превращало в его.

Толчки были грубыми, безжалостными. Он не давал ни секунды передышки. Каждое движение — удар, каждый удар — пламя, разлетающееся по моим жилам. Я задыхалась, хваталась за воздух, за его плечи, за собственный голос, но всё равно срывалась на стоны, на рыдания удовольствия.

— Ты моя, Арина, — его рык был горячим, тяжёлым, как прикосновение огня к коже. Он впечатывал эти слова в моё ухо так же глубоко, как впечатывал себя в моё тело. — Моя. До конца.

Я пыталась что-то ответить, но губы дрожали, дыхание рвалось. Всё, что смогла выдохнуть:

— Да… твоя…

Он ускорился, загоняя меня в бездну. И я сорвалась в оргазм. Внутри всё сжалось, взорвалось, и я захлебнулась в этом вихре. Тело трясло, губы горели от его поцелуев, глаза застилали слёзы, но это были слёзы наслаждения.

Он держал меня крепко, не отпускал, смотрел сверху вниз — как хищник, как властелин. И в его глазах не было сомнений.

— Вот так, — выдохнул Камран, наваливаясь всей тяжестью. — Теперь ты знаешь, чья ты.

И я знала. В каждом нерве, в каждой клетке. До самой глубины.

Неделю назад Малика начала "обучать" меня быть женой. Каждое утро в семь она стучала в дверь спальни и уводила меня на кухню. Показывала, как готовить те блюда, которые любит Камран. Как заваривать чай так, чтобы он был именно той крепости, которая ему нравится. Как складывать его рубашки, чтобы они лежали идеально ровно.

— Мужчины любят порядок, — говорила она спокойным голосом, разглаживая складки на очередной сорочке. — Особенно такие мужчины, как Камран. Для него важна каждая деталь.

Я слушала, кивала, запоминала. Не потому, что хотела быть хорошей женой. Потому, что каждое нарушение влекло за собой наказание.

А Камран умел наказывать изобретательно.

Вчера я пересолила плов. Всего чуть-чуть, но он почувствовал. За ужином попробовал, поставил вилку, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Пересолено, — сказал он тихо.

— Извини, я…

— Малика, отведи детей к себе.

Первая жена поднялась без слов, увела дочерей. Я осталась с ним наедине в столовой, и воздух стал густым, давящим.

— Подойди сюда, — сказал он.

Подошла, ноги ватные от страха.

— На колени.

— Что?

— Встань на колени. Перед моим стулом.

Встала. Мраморный пол был холодным, твердым. Камран откинулся в кресле, смотрел на меня сверху вниз.

— Когда жена портит еду, она просит прощения. По-настоящему.

— Я прошу прощения…

— Не так. Поцелуй мои ноги и проси прощения.