Он не отпустит меня.И эта мысль пульсировала в висках сильнее, чем любая боль:

И я должна понять, как жить внутри его клеток. Пока не найду способ вырваться. Или сделать больно первой.

Я уже знал, что он скажет. До того, как он раскрыл рот. До того, как выдохнул. Слышу это в голосе ещё с детства – у него есть особая интонация. Тяжёлая. Когда он не просит – наказывает. Хотя делает вид, что это просьба. Ни криков. Ни угроз. Только взгляд. Только прицел.

– Сходи, присмотрись к девочке, – сказал он. – Без глупостей. Без крови. Просто пойми, что за фрукт она и не лжет ли доктор.

Я выдохнул носом. Закатил глаза. Проклятая привычка – не сдерживаюсь. Повернулся к нему, хотел сказать что-то вроде: «Может, хватит этой херни?», но промолчал. Потому что мы не обсуждаем Гию. Никогда. Даже я. Даже если внутри всё зудит. Даже если я с детства хочу хоть раз сказать: «Нет, пошёл ты». Я – Давид Гелашвили. А он – мой старший брат. И это всё, что надо знать.

Я вышел. Без фраз. Без лишних взглядов. Сел в тачку, хлопнул дверью так, что рёв ушёл в рёбра. Включил зажигание, но рука осталась висеть в воздухе. Потому что, чёрт возьми, что я там увижу? Маленькую, запуганную девку, которая ходит по квартире кругами и шепчет в пустоту? Или, может, какую-то хитрую сучку, которая притворяется слепой, чтобы вытащить Ладу?

Я не знал. И знать не хотел. Но ехал. Потому что надо.

Потому что Гия сказал.

И потому что эта Лада, мать её, каким-то образом теперь связана с нами.

А значит – и её чёртова слепая сестра тоже.

Я остановился. Просто – застыл. Как будто въехал в бетонную стену на полной скорости, без тормозов. Никаких звуков, никаких слов, никакого предупреждения. Было только солнце, холодный воздух и она. Стояла посреди двора, словно с другой планеты. Не из нашего мира. Не из моего. Ни с грязью, ни с кровью, ни с этими сраными правилами, которые я жру с утра до ночи. Она – как музыка в тишине, как снег, падающий на горячий металл. Чистая. До боли.

На ней пальто – простое, серое, приталенное, как будто с чужого плеча. Трость в руке. Движения точные. Уверенные. Она шла, считая шаги – не глядя. А трость скользила по земле с тем звуком, который въелся в меня сразу – ритм. Мерный. Уверенный. Ни хромоты, ни паники. Ни капли жалости к себе.

И я… охуенно завис.

Волосы – не золотые, не рыжие. Гречишный мёд. Мягкие, будто пахнут солнцем и чем-то девчачьим, что я в жизни не умею назвать. Растекаются по плечам, по спине, как жидкий шёлк. И лицо… Блядь, лицо. Не бывает таких лиц. Не должно быть. Слишком светлое. Слишком чистое. Челюсть мягкая, губы тёплые, глаза… Чёрт. Глаза. Закрытые от света, но в них – не пустота. Не страх. В них – внимание. В них – внутренняя тишина, которая кричит громче, чем любой человек, с которым я сталкивался.

И я стою, как долбоёб. С сигаретой в пальцах, с оружием за поясом, с телом, натянутым, как пружина. И ничего не могу с собой сделать. Ни шагнуть, ни отвернуться, ни просто вырваться из этого взгляда, которого даже нет.

Потому что эта слепая девочка – видит меня насквозь.

Я не чувствовал жалости. Я не умею в жалость. Во мне всё чужое, острое, сломанное. Но в груди зашевелилось что-то мерзкое. Сопротивление. Потому что она не должна быть такой. В этом районе. В этом городе. В этом дерьме. Она – ошибка. Светлая ошибка в тёмной формуле.

И мне захотелось… нет, не трахнуть. Не испортить. А вот взять. Поднять. Унести. Закрыть за ней двери, отгородить от мира. Как трофей? Может. Как грех? Тоже возможно. Но только чтобы не видеть, как этот мир начнёт её глотать. Медленно. С удовольствием. Как он делает со всеми.

Я выдохнул. Глубоко. Почувствовал, как рвутся связки в пальцах от сжатых кулаков.

Пиздец. Мне дали задание. Просто посмотреть. Просто присмотреться. А я стою как идиот и думаю, как звучит её голос.

И мне страшно. Потому что я знаю: если она заговорит – я пропал.

Я шёл за ней как тень. Не как охотник – хуже. Как тот, кто уже не может остановиться. Кто не знает, зачем идёт, но всё равно идёт, потому что что-то внутри не даёт свернуть. Потому что эта девочка, эта слепая девочка с ангельским лицом, с шагами, которые звучат, как долбаная музыка, уже успела врезаться мне в подкорку. Не глазами. Не телом. Не словами. А – ритмом.