Она шла вдоль улицы, аккуратно, будто знала каждую плитку, каждый люк, каждый поворот бордюра. Не шаркая, не спотыкаясь, не прячась. Трость – вперёд. Па. Трость. Па. Па. Как метроном. Как такт. Как проклятая партитура, по которой она читала мир, словно весь город – это огромная симфония, где ей нужно не заблудиться, а поймать нужную ноту.

И я, блядь, шёл за ней, молча, медленно, отрывисто дыша, как зверь, которому не дали сожрать добычу, но приказали смотреть. И я смотрел. Сначала просто следил. Потом – вглядывался. Потом – залип. Да так, что забыл, кто я, куда иду, зачем. Забыл, что я не должен думать. Не должен чувствовать. У меня нет на это права. У меня есть Гия, кровь на руках, пистолет под курткой и холод в голове. Но эта девочка… чёрт, она ломает меня молча.

Словно её вырезали из чего-то святого. Неизвестного мне. Из другого мира, где нет крови, нет подвалов, нет криков сквозь кляпы и тупого: «Сколько?». Где не покупают людей. Где не предают женщин, которым верил. Где не исчезают матери в 12 лет и не молчат братья, когда ты воешь по ночам.Слишком красивая. Слишком.

А она – идёт. Шарф развевается, волосы колышутся, как пепел, оседающий на моих пальцах. Кожа светлая, тонкая, будто её нельзя трогать – порвётся. А я ведь всегда знал, что всё можно сломать. Всё. Даже самое сильное. Особенно сильное. Но она не про силу. Она – про свет. И вот что бесит больше всего.

Слишком хрупкая, чтобы быть настоящей. Чтобы выжить. Чтобы вообще быть здесь, в этом городе, где воздух густой от лжи.Она хрупкая.

Потому что уже поздно остановиться.И я иду. Не отрываясь. Не потому что приказ.

Я чуть не выругался в голос, когда понял, куда она идёт. Сначала просто улица, тротуар, кафе, переход. И всё – как в кино, блядь, в котором главная героиня не знает, что за ней идёт волк. Только она не просто героиня – она слепая. И она даже не чувствует, как меня выворачивает от каждого её шага.

И сердце у меня делает такой удар, что в глазах темнеет.А потом – бац. Полицейский участок. Она останавливается прямо перед ним. Стоит.

Ты сейчас зайдёшь туда?.. Заявление писать? Им расскажешь? Про сестру, про похищение?Ты чё, малышка? Серьёзно?..

Она не знала имён. Не знала, кто мы, не знала, куда пропала её сестра. Но она чувствовала. Чёрт возьми, она чувствовала, и это пугало меня до тошноты. Я смотрел, как она стоит, пальцы вцеплены в рюкзак, как будто там сердце. Секунда, две – и она почти делает шаг. Почти поднимает руку. Ещё бы чуть-чуть – и всё.

И я бы сгорел. Мы бы сгорели. Всё это.

Но она отступила. Неуверенно, тихо, как будто ветер качнул её сознание, как будто кто-то сверху – будь он хоть дьяволом – сказал ей: не надо.

Она повернулась. И ушла.

А я остался стоять, с пустыми руками и бешеным сердцем, которое стучало, как в детстве, когда прячешься от отца с разбитым окном за спиной. Только теперь не стекло, а она. Эта девочка, с кожей, будто сделанной из утреннего неба, с глазами, которых нет – но которые видят всё.

Я не шёл за ней сразу. Я встал. Прямо. Тихо. В тени, как зверь, который впервые не понимает – кого защищать, кого жрать, а кого оставить в покое. Но я уже знал: мне не выбрать. Я уже выбрал.

Хотя бы один раз в её жизни.И теперь, если она сделает ещё шаг не туда – я буду рядом. Потому что кто-то должен быть рядом.

***

Она думала, что я без сознания. Что тело на столе – всё ещё полутруп, что дыхание сбито и глаза закрыты. Но я уже был здесь. Внутри. Между болью и болью. Между тем, как она наклонялась ближе, и как пальцами цепко, точно, без дрожи зажимала повязку. Я слышал, как хрустят нитки. Как шуршит лента. Как замирает воздух между нами.

Но не страха.Я видел её сквозь щель между веками. И никогда не наблюдал за женщиной с таким… чувством хищника. Не похотью. Не интересом. Одержимостью. Молчаливой. Как тупая боль в висках. Как голод, который не проходит даже после мяса. Она за мной ухаживала, как за телом. Не как за человеком. Не как за мужчиной. Как за материалом. Медицинским. Механическим. Живым. И всё равно – я чувствовал, как под её кожей напряжён каждый нерв. Не от страха. От чего-то большего. Может, от брезгливого презрения. Может, от решимости.

Не в ту секунду, когда вытирала кровь с живота. Не в ту, когда зашивала меня, как старую подушку. Не в ту, когда взглянула, как в тёмную яму – и не отшатнулась.Она не боялась меня.

Прямо под кожу.Она – не из моего мира. Но она вошла в него. Как игла. Как нож.

Там солнце. Там ветер. Там она.На следующий день я был на ногах. Сигарета в зубах. Шрам горит. Давид приходит, как всегда – сначала молча, потом вскипает. – Она знает слишком много, брат. Это риск. Большой. У нас за меньшее – похороны. Я затягиваюсь, медленно, смотрю в окно.