Потом меня с ног до головы осмотрел и добавил:

– Так что не мечтай. Меньше мечтаешь – счастливее окажешься. И хватит у меня дурь всякую спрашивать. Я тебе не баба-сплетница.

Ушел, а я снова к окну подошла, вниз глянула, и голова закружилась – ну и высота. Я по комнате покружила и вышла. По сторонам, раскрыв рот, осматриваюсь каждый день, никак не привыкнуть мне к красоте этой. Все антикварное, вычурное, с надписями иероглифами. Низкие столы, вместо стульев подушки. Буга говорил, здесь слуги есть, но я за все время, что я здесь провела, ни одного слугу так и не видела. Словно они невидимые все. Утром встану – завтрак у постели, днем обед в огромной зале ожидает, а вечером после ванны ужин на прикроватном столе стынет. От скуки выть на луну хочется, а ожидание с ума сводит. Запер меня в четырех стенах, а сам исчез. Не жизнь, а серость беспросветная. Помереть можно. Хоть бы почитать что-то, если телевизора нет и сам от меня прячется.

Едва подумала об этом, как чуть позже нашла на сундуке книги, сложенные в стопку. Присмотрелась и от счастья чуть не расплакалась – мои все. Из моего дома принесены. Вначале не придала этому значения, а когда волосы расчесывала и от злости хотела ножом для фруктов отчикать.

– Тоска зеленая! Мне б парикмахера, прическу сделать какую-то с космами этими рыжими. И вообще, поговорить бы с кем-то…Запер меня! Скучно! С ума сойти можно!

А вечером ко мне в комнату девушка монголка вошла, глаза стыдливо опустила, присела слегка, платье придерживая тонкими пальцами. Молчаливая, красивая и очень нежная. И красота у нее хрустально-фарфоровая, как статуэточка. Черные волосы в длинную косу заплетены, на голове убор интересный, расшит камушками и бисером.

– Мне велено за Госпожой ухаживать, всячески помогать и прихоти все выполнять.

Ах ты ж… я по сторонам осмотрелась, и руки сами в кулаки сжались.

– Значит так, да? Сам прячешься, а все подслушиваешь? Камеры установил? Жучки? Развлечь пытаешься? Не хочу никого, ни еду твою дурацкую, ни служанок безропотных, ни книг из дома моего привезенных. Тебя хочу! Тоскую я, Тархан! По тебе скучаю! Ты же слышишь меня, да? Смотришь за мной!

А в ответ тишина. Дни идут тягучие, как пластилин, а его нет и нет. Только чувствую, что рядом он. Всей душой ощущаю тяжесть в воздухе и запах его терпкий. А по ночам словно трогает кто-то, словно пальцы по моему телу скользят и пробуждают огонь дикий, заставляют под кожей искры вспыхивать и томно ноги сжимать, оглушенная накатывающими волнами, снова испытать то, что только он дарить мне умел. Все на свете отдать готова за его наглое и настойчивое «Хайртай моя». Утром глаза отрываю, а нет его опять. Нигде нет. И дом этот проклятый всей душой ненавижу! Хорошо. Прячься. Я сама тебя найду.

И наконец решила со служанкой поговорить. Когда волосы мне утром чесала и в прическу высоко на макушке укладывала, я за руку ее схватила.

– Прихоть любую, говоришь, исполнишь?

– Любую, госпожа. Все, что пожелаете.

– Вниз меня отведи. К реке. Можешь?

– На первый этаж?

– Нет! Вниз. К подножию скалы. Увидеть берег хочу.

Ее глаза широко распахнулись, и я в них страх увидела. Она отрицательно головой покачала.

– Не могу вниз. Нет отсюда выхода туда.

– Как это нет? Вы же в дом этот как-то попали. И я здесь не с неба оказалась!

– Родились мы здесь. В горах. И родители мои, и бабка с дедом. Этот дом…прадеду братьев принадлежал.

– Братьев?

– У Господина брат есть…вы не знали?

– Не знала.

Я вообще о нем ничего не знаю. Не ведаю. Он мне не рассказывает, не делится со мной ничем. Да и кто я ему? Ни на один вопрос ответов нет.

Она руки у груди сложила.

– Нельзя вниз ходить.

– А что там внизу?

Она снова быстро головой машет.

– Не знаю. Никогда не ходила туда.

– Но ведь есть выход?

– Нету. Дорогу только господин знает. Здесь везде лес и топи непроходимые.

– Быть такого не может.

И сама вспоминаю, как мы долго скакали по какому-то тоннелю. Значит, есть лаз. В самой скале. Пусть не обманывает.

– А слуги, люди Тархана. Они же как-то спускаются вниз.

Дуэр осмотрелась по сторонам и склонилась ко мне.

– Они знают дорогу. А мы нет.

Легче мне от этого не стало. Ничего интересного я для себя не узнала кроме того, что теперь в заточении в этом доме и состарюсь здесь, пока он там в войну свою играется. А может, и никогда не придет ко мне больше.

– Бесчувственный, каменный дьявол. Нет у тебя сердца. Как была я игрушкой, так и осталась. Только хозяина сменила. Может, лучше было к Намсыру попасть, умерла бы, и закончились все страдания.

На столе пиликнуло что-то, и я медленно подошла, чтобы схватить в руки сотовый и увидеть на нем сообщение:

– Еще раз об этом скажешь, я твои страдания прекращу прямо сейчас.

И сердце дернулось от радости, так гулко внутри забилось, что кажется, грудь сейчас счастьем разорвет.