Один из громил открывает заднюю дверь среднего джипа.
— Садись, — Рустам за моей спиной.
Оборачиваюсь. Последний раз смотрю на дом. Мой дом. Который больше не мой.
В окнах горит свет. Как будто всё по-прежнему. Как будто папа сейчас сидит в кабинете за компьютером. Как будто я сейчас вернусь и всё будет хорошо.
Но это иллюзия. Дома больше нет. Папы больше нет. Меня больше нет.
Есть только руины.
Сажусь в джип. Рустам садится рядом. Громила — впереди за рулём. Второй — на пассажирском сиденье.
Двери захлопываются. Звук финальный. Как крышка гроба.
Машина трогается.
Я смотрю в окно. Дом удаляется. Становится меньше. Меньше. Исчезает за поворотом.
Всё.
Последний день рая закончился.
Начался первый день ада.
Глава 2
Деньги пахнут кровью. Всегда. Даже когда их только печатают на монетном дворе — они уже пропитаны чужой болью. Потом, переходя из рук в руки, они впитывают больше: пот, слёзы, предательства, убийства. К тому моменту, как купюра доходит до меня, она уже насквозь пропахла смертью.
Я люблю этот запах.
Сижу в машине напротив особняка Лебедевых и курю. Дорогие кубинские сигары — единственная слабость, которую позволяю себе. Магомед за рулём молчит. Знает — когда я курю, лучше помалкивать. Руслан на заднем сиденье проверяет обойму. Щёлк-щёлк. Успокаивающий звук. Музыка моего мира.
— Босс, может не стоит? — наконец решается Магомед. — Дочка-то ни при чём. Пацан сам повесился, долг вроде как закрыт…
Смотрю на него. Долго. Он сжимается под взглядом, отводит глаза.
— Магомед, — говорю тихо. Когда я говорю тихо — все ссутся сильнее, чем когда ору. — Ты мне советы даёшь?
— Нет, босс, что ты…
— Тогда заткнись и делай что положено.
Он кивает. Быстро. Послушно.
Вот что такое власть — когда люди боятся даже твоего молчания. Когда одного взгляда достаточно, чтобы взрослый мужик обоссался. Когда твоё слово — закон, а твой гнев — смертный приговор.
Мне тридцать два. Я построил империю на крови, страхе и чужих костях. Начинал с нуля — пацаном с горного села в Чечне, которому было пятнадцать когда родителей убили. Федералы или боевики — без разницы. Мёртвые одинаково холодные.
Первого человека убил в шестнадцать. Ножом в почку. Помню как горячая кровь текла по руке. Помню как он хрипел, пытаясь вдохнуть. Помню как затихал. Ощущение власти — над жизнью, над смертью.
С тех пор убивал много. Перестал считать после пятидесятого. Зачем? Это как считать выпитые стаканы воды. Обыденность.
В двадцать лет меня уже знали. В двадцать пять — боялись. В тридцать — преклонялись.
Оружие. Нелегальные бои. Казино. Крыша. Чистый оборот — пять миллиардов в год. Легальный фасад — ещё столько же. Полицейские, прокуроры, судьи — все куплены. Политики — тоже. Система работает как часы. Швейцарские, ёб твою мать, часы.
Николай Лебедев был мелкой сошкой. Строительный бизнес, пару объектов, понты на миллиард. Пришёл полгода назад, просил взаймы. Сто миллионов. Я дал. Не потому что добрый — таких в моём мире не бывает. А потому что он предложил интересный залог.
Дочь.
Показывал фото. Блондинка, синеглазая, хрупкая как фарфоровая статуэтка. Студентка медицинского. Двадцать три года. Чистенькая. Нетронутая.
— Если не верну — она ваша, — сказал он тогда.
Я усмехнулся:
— Людьми не торгую.
Он побледнел:
— Нет, вы не поняли… Просто… гарантия. Я верну. Обязательно верну.
Не вернул. Как и планировал. Таких как он вижу за километр — слабаки, которые верят что вывезут. Не вывозят никогда. Рано или поздно ломаются. Этот сломался раньше — повесился как тряпка.
Но долг остался. А долги в моём мире не прощают. Иначе — ты слабак. А слабаков сжирают.
Выбрасываю окурок. Киваю Магомеду:
— Едем.
Машина подъезжает к воротам. Открыты. Охраны нет — уволили небось после банкротства. Удобно.
Выхожу из джипа. Октябрьский дождь бьёт по лицу. Холодный. Злой. Люблю дождь. Он смывает кровь лучше всего.
Поднимаюсь по ступенькам. Дверь приоткрыта. Захожу. Магомед и Руслан за мной.