Он усмехается. Холодно. Без капли юмора.

— Поймёшь. У тебя будет много времени понять.

Отпускает мой подбородок. Шагает мимо меня, в кабинет. Я стою как вкопанная. Слышу как он осматривает труп папы. Шаги. Шорох бумаг.

Возвращается с письмом в руке. Моим письмом. Читает. Кивает.

— Всё правильно написал. Умный мужик. Жаль что слабак.

— Не смей! — вырывается у меня. — Не смей так говорить о нём!

Рустам смотрит на меня. Долго. Оценивающе. Потом кивает одному из громил.

— Собери её вещи. Самое необходимое.

— Что?! — я отступаю. — Нет! Я никуда не пойду!

— Пойдёшь.

— Я позвоню в полицию!

Он смеётся. Звук жуткий. Металлический. Без радости.

— Звони. К подполковнику Семёнову? Передавай привет. Он у меня на зарплате. Или к прокурору Иванову? Тоже мой человек. — Наклоняется ближе. Его лицо в сантиметрах от моего. Запах дорогого одеколона и чего-то ещё. Опасности. — Добро пожаловать в реальный мир, принцесса.

Шатаюсь назад. Спиной упираюсь в стену. Некуда бежать.

— Я… у меня нет денег чтобы вернуть долг, — шепчу. — Ничего нет. Папа всё потерял.

— Знаю. — Рустам выпрямляется. — Именно поэтому ты и есть долг. Ты — залог. Твой папочка подписал договор. Всё по закону. — Усмехается. — По моему закону.

Достаёт из кармана сложенные листы. Протягивает мне.

Беру дрожащими руками. Разворачиваю. Читаю.

Договор займа. Сто миллионов рублей. Срок возврата — три месяца. В случае невозможности возврата долга в качестве залога передаётся…

Внизу подпись. Дрожащая. Но узнаваемая.

Папина подпись.

Рву бумагу пополам. Потом ещё. И ещё. Клочки падают на пол как снег.

— У меня десять копий, — равнодушно Рустам. — Можешь рвать хоть весь день.

Опускаюсь на пол. Обхватываю голову руками. Раскачиваюсь.

Это не может быть правдой. НЕ МОЖЕТ.

Но это правда. Самая настоящая, грязная, жестокая правда.

Папа продал меня. Подписал. Поставил печать. Сделал меня вещью.

А теперь пришли забирать товар.

— Вставай, — приказывает Рустам.

Не встаю. Не могу. Ноги ватные.

Он вздыхает. Наклоняется. Подхватывает меня под локоть. Поднимает без усилий. Я лёгкая для него. Пятьдесят два килограмма — ничто против его силы.

— Собирай вещи. Десять минут.

— А если нет?

— Мои люди соберут за тебя. Но им плевать что брать. Могут прихватить лишнего. Или забыть важное.

Смотрю на него. Ищу в этом лице хоть каплю человечности. Хоть проблеск жалости.

Ничего. Пустота. Холодная, мёртвая пустота.

— У меня нет выбора? — шепчу.

— У тебя никогда не было выбора, — отвечает он. — С того момента как твой папаша поставил подпись.

Иду в свою комнату. Механически. Одна нога перед другой.

Достаю сумку. Бросаю внутрь первое что попадается: джинсы, свитера, нижнее бельё. Косметичку. Телефон. Документы.

Смотрю на комнату. Мою комнату. Розовые обои, которые мама выбирала когда мне было десять. Фотографии на стене — я и папа, я и мама (уже мёртвая, восемь лет как), я и подруги.

Вся моя жизнь здесь. Двадцать три года.

И вот так — за десять минут — она заканчивается.

Есть такая штука — жизнь до и после. До катастрофы и после. До трагедии и после. Ты никогда не знаешь в какой момент это «до» закончится. Просто живёшь. А потом — раз — и всё. Ты уже в «после». И назад дороги нет.

Моё «до» закончилось час назад. Когда открыла дверь кабинета.

А сейчас — «после». Новая реальность. Страшная. Непонятная. Но неизбежная.

Застёгиваю сумку. Последний раз оглядываюсь на комнату.

Прощай, детство. Прощай, беззаботность. Прощай, счастье.

Прощай, Настя-принцесса.

Здравствуй, Настя-собственность.

Выхожу в коридор. Рустам ждёт у лестницы. Смотрит на часы. Дорогие. Золотые.

— Девять минут. Молодец. Умеешь слушаться.

Не отвечаю. Иду мимо него вниз.

Громилы уже у выхода. Один держит дверь. Другой — мою сумку. Когда успели забрать?

Выхожу на крыльцо. Дождь всё ещё идёт. У бордюра — три чёрных джипа. Тонированные. Дорогие.