В ушах звенит. Не звенит — ревёт. Ураган внутри черепа.

Он заложил меня. Как вещь. Как имущество. Подписал договор.

Мой папа. Которого я любила. Который называл меня принцессой. Который покупал мне платья и учил кататься на велосипеде.

Продал.

Не за серебряники. За сто миллионов. Но суть не меняется.

Ярость накрывает волной. Такой силы, что дыхание перехватывает.

— ЗАЧЕМ?! — кричу я мёртвому телу. — ЗАЧЕМ, ПАПА?! КАК ТЫ МОГ?!

Хватаю первое что попадается под руку — хрустальную пепельницу со стола. Швыряю в стену. Та разбивается вдребезги. Хватаю книги — швыряю. Статуэтки — швыряю. Рву бумаги, опрокидываю стул, бью по столу кулаками пока не появляется кровь на костяшках.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — ору. — НЕНАВИЖУ!

Но это ложь. Не ненавижу. Люблю. До сих пор. И это самое страшное.

Потому что любить мёртвого предателя — это как любить собственную казнь.

Падаю обратно на пол. Обнимаю колени. Раскачиваюсь. Из глаз текут слёзы — горячие, солёные, бесполезные.

Есть поговорка: «Что не убивает, делает сильнее». Вранье. Полнейшее вранье. То, что не убивает, просто оставляет тебя искалеченной. Живой, но уже не целой.

Не знаю сколько прошло времени. Темнеет за окном. Дождь усиливается. Барабанит по стеклу, как пулемётная очередь.

Надо что-то делать. Вызвать полицию. Скорую. Похоронное бюро. Что угодно.

Достаю телефон. Руки всё ещё трясутся. Набираю 112.

Гудки.

Поднимают трубку:

— Экстренные службы, слушаю.

Открываю рот. Не могу выдавить ни звука.

— Алло? — голос оператора. — Вы меня слышите?

— Мой… — хрипло. — Мой отец… он…

Слова застревают в горле. Не могу. Не могу произнести это вслух. Потому что сказать — значит сделать реальным. А я не хочу. Хочу чтобы это был кошмар.

— Что с вашим отцом? — настойчиво оператор.

— Он мёртв, — выдыхаю наконец. — Повесился.

Тишина на том конце. Потом:

— Адрес?

Диктую. Механически. Голос звучит чужим. Отстранённым. Как будто не мой.

— Выезжаем. Не трогайте ничего. Оставайтесь на месте.

Сбрасываю звонок. Телефон выскальзывает из рук. Падает на пол. Экран трескается.

Хорошо. Пусть. Всё равно всё разбито.

Сижу и жду. Полиция. Скорая. Вопросы. Протоколы. Реальность врывается грязной лавиной, и я не могу остановить её.

Внизу хлопает дверь. Шаги. Тяжёлые. Мужские.

Полиция уже? Быстро.

Но что-то не так. Инстинкт снова кричит. Эти шаги — не полицейские. Слишком уверенные. Слишком властные.

Встаю. Шатаюсь. Выхожу из кабинета. Стою наверху лестницы.

Внизу, в холле — трое мужчин. Чёрные костюмы, дорогие, идеально сидящие. Двое — громилы, типичные охранники. Широкие, с лицами из камня.

Третий — в центре. Высокий. Очень высокий. Больше метра девяноста. Широкие плечи, узкие бёдра, атлетичная фигура. Чёрные волосы коротко острижены. Лицо — резкие черты, высокие скулы, квадратная челюсть. Шрам через левую щеку, белый, старый.

Глаза тёмные. Почти чёрные. Холодные. Мёртвые.

Хищник.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. Наши взгляды встречаются.

Время останавливается.

Я знаю кто это. Знаю без слов. Без представления.

Рустам Гериев.

Пришёл за своим.

— Анастасия Лебедева? — голос низкий, хриплый, с лёгким кавказским акцентом.

Киваю. Не могу говорить. Горло сдавлено ужасом.

Он поднимается по лестнице. Медленно. Не спешит. Зачем? Я никуда не убегу. Мы оба это знаем.

Останавливается в двух шагах от меня. Близко. Слишком близко. Возвышается надо мной. Я хрупкая, сто шестьдесят пять сантиметров против его почти двух метров. Чувствую себя мышью перед волком.

— Твой папочка задолжал мне сто миллионов рублей, — говорит спокойно. Деловито. Как будто обсуждаем погоду. — Он расплатился жизнью. Но этого недостаточно.

Протягивает руку. Берёт мой подбородок. Пальцы сильные, безжалостные. Поднимает моё лицо, заставляет смотреть в глаза.

— Теперь ты моя.

Три слова. Всего три. А мир переворачивается снова.

— Я не… не понимаю… — лепечу. Голос дрожит. Хочу показаться сильной, но не получается.