Нейл Мортифер дал мне приказ. Холодный, чёткий, как удар топора по шее. Простой и безжалостный, как команда расстрелять. Я должен был его выполнить. Не для него. Для себя. Потому что без этого чёртового приказа у меня не останется шансов. Всё рухнет, как карточный домик, собранный на ветру, и если я не сделаю то, что должен, то потеряю всё. Я закрыл глаза, пытаясь сбежать от этого гнета. И увидел её. Вспышки памяти, словно молнии, разрывающие тьму. В них не было ни тепла, ни света, только воспоминания, как старые фотографии, которые ты давно спрятал, но они всё равно просачиваются в сознание. То, как она смеялась когда-то, как смотрела на меня, не зная, кто я на самом деле. Её глаза, наполненные искренностью, чем-то, что мне было незнакомо, но что я жадно хватал, словно утопающий воздух. Эти образы были острыми, как лезвия, и они разрывали меня на части изнутри, обнажая все мои раны, которые я так старательно скрывал. Но я знал, что не могу позволить себе слабость. Я не мог позволить этим образам разъесть меня. Слабость — это боль. Слабость — это потеря. Только…кем она была для меня когда-то? Почему я вижу ее? Или это фантазия? Морок?

Нейл приказал мне отправить Лану к Асморону. Отдать её в лапы демону, чтобы она выведала его планы. Холодное, расчётливое решение. Шах и мат. Все фигуры расставлены, партия уже играется, и я был лишь одним из игроков. Но от мысли об этом меня корёжило. Меня выворачивало наизнанку, как если бы я проглотил стекло. Я хотел разорвать этот приказ на мелкие куски, как рву глотки своим врагам на арене. Как рву плоть и кости, когда ощущаю ярость в своих жилах. Но я не мог. Не имел права. Нейл знал, что делал, он знал, что давал мне приказ, который был хуже пытки. И я не мог отказаться. Я попытался встать, но ноги отказывались меня слушаться. Казалось, что они утонули в трясине, и каждый шаг превращался в борьбу. Боль была острой, резкой, пронизывающей до костей. Но это была не физическая боль, это было нечто другое. Это была боль, которую я не мог остановить, не мог заглушить. Она жила во мне, как паразит, который медленно пожирает сердце.

Она будет его марионеткой. Ему нужно будет лишь дернуть за ниточку, и она упадет в его руки. Её тело, её сердце, её мысли — всё это станет частью его игры. Я словно видел, как этот демон смотрел бы на неё. Его глаза, сверкающие серебром, были бы полны жажды, как у хищника, который видит свою жертву и знает, что она никуда не денется. Он бы хотел её. Не просто физически. Он захотел бы её душу. Её страх, её смех, её борьбу. Он бы захотел сломать её, сделать частью себя. Ведь демоны питаются страхом, болью, жрут ее. Как впрочем и деусы.

И я должен был это позволить.

Лана — могла бы вытянуть из него правду, если он прячет Курда, то где? И это понимал даже я, несмотря на всю ненависть, которая кипела внутри. Чёртова ненависть. Она давила на грудь, сжимала ребра, как железный обруч, превращала меня в зверя, который готов разорвать любого, кто прикоснётся к тому, что мне принадлежит. Но я должен был сдержать её. Должен был запереть эту ярость внутри себя.

Я должен был отдать её ему. Отдать, чтобы получить свою свободу. Как же это было извращённо, как же это было мерзко. Я чувствовал, как меня выворачивает наизнанку от самого этого решения, как если бы я пил яд, но не мог остановиться. Чёртова пустота. Вот что было внутри меня. Холодная, ледяная пустота, которую ничего не могло заполнить. И из этой пустоты, будто из проклятого бездушного омута, я должен был вытащить слова, которые сделают её орудием, отправить её в логово монстра.

Я уже перестал быть человеком. Я зверь, я чудовище. Тот, кто делает всё, чтобы выжить, даже если для этого нужно предать свои собственные чувства, свою собственную человечность. Я должен быть жестоким. Холодным, как клинок, которым пронзают в самое сердце. Я поднялся, чувствуя, как тьма сжимает меня, как когти. Боль была яркой, как удар током, но я знал, что она реальна. Она напоминала мне, что я ещё жив, что пока я жив, я должен бороться.

Я открыл глаза и увидел своё отражение в зеркале напротив. Лицо было как у незнакомца — жёсткое, безжалостное, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме холода. Этот взгляд говорил мне, что всё, что я собираюсь сделать, — это правильный ход. Необходимое зло.

— Ты сделаешь это, Вахид, — прошептал я самому себе, и мой голос звучал глухо, словно его подавляла та же тьма, что окутывала комнату. — Ты отправишь её к нему. Ты прикажешь ей соблазнить этого демона, и она сделает это.

Дверь тихо скрипнула, когда она вошла, и звук этот был таким мрачным, как зловещее предвестие. Я поднял глаза и увидел её — Лана стояла в тени, словно фигура, вырезанная из хрупкого фарфора, освещённая мягким, почти насмешливым светом свечей. Её силуэт казался нереальным, слишком тонким, слишком лёгким, как если бы её можно было сломать одним лишь прикосновением. Глупо. Неправильно. Она не должна была выглядеть такой хрупкой. Это злило меня. Злило до одури, потому что я знал, что ей придётся быть сильной. Сильнее, чем она когда-либо была.

— Садись, — резко бросил я, даже не посмотрев в её сторону. Мой голос был как камень, грубый, тяжёлый, холодный. Я не мог позволить ей увидеть, что происходит внутри меня. Этот хаос, который разрывал моё сознание на части, кипел под поверхностью, готовый прорваться. Но я знал, что не должен показывать слабость. Никогда. Особенно сейчас.

Она подошла медленно, осторожно, как будто уже знала, что я собираюсь сказать. Села напротив, и я наконец посмотрел ей в глаза. В них был страх, глубокий и бездонный, как чёрное море. Но это был не страх передо мной, а перед чем-то гораздо более страшным, чем она могла себе представить. Она не боялась меня. А должна бы.