Охваченная гневом, обидой и даже унижением, я заканчиваю фиксировать сроки обезображивания тела жертвы, украшенного в виде мертвой головы бражника, затем оглядываюсь на сменяющихся рабочих на месте преступления.

Проверяю свой телефон: 6:00.

Семь часов назад я сказала Девин, что возьму перерыв.

Что я, собственно, и сделала. Рядом с общественными охотничьими угодиями были установлены палатки, где стояли кулеры с водой и можно было воспользоваться биотуалетами. Мне приходилось заходить туда каждые несколько часов. Я уже отвыкла от менструации. Месячные прекратились после несчастного случая, в результате которого погибли мой жених и случился выкидыш.

Каждый раз, когда я меняла прокладку, душевная рана изнывала от новой боли. Еще я испытывала ужасающую вину из-за того, что мы сделали с Каллумом.

Возможно, я и получила логичный ответ от своего врача на вопрос, почему подобное происходит с моим телом, но этого недостаточно, чтобы успокоить нарастающую панику каждый раз, когда я вспоминаю его между своих бедер, как он пробовал меня на вкус, как разрезал мою кожу…

Таз сводит судорога, и я дотрагиваюсь до живота, заставляя себя вернуться мыслями к стоящей передо мной задаче. Зрение начинает затуманиваться. Я не обращаю внимания на тупую пульсацию в голове и преодолеваю усталость, сковывающую мышцы.

Зловещий голос выползает из глубин моего сознания и шепчет, что если я остановлюсь, если позволю своим мыслям отвлечься от навязчивой необходимости исследовать это место преступления, то меня утянет прямо в пропасть, к тем вспышкам воспоминаний, которые я едва сдерживаю.

Нельзя, чтобы плотина прорвалась.

С того момента, как Каллум порезал себе ладони и разрисовал мое тело своей кровью, образы убийства в Кембридже не дают мне покоя. С каждым разом фрагмент становится длиннее, а зернистая картинка — четче.

И все картинки предстают передо мной глазами убийцы.

— Я просто устала, — бормочу себе под нос, отгоняя образ изуродованного лица мертвеца.

Несмотря на то, что подкидывает мой разум, у меня не было причин убивать профессора Веллингтона шесть месяцев назад… Незнакомого мне человека.

Нет мотива. Нет и улик. Значит, нет преступления.

Когда повторение этой мантры начинает терять эффективность, я читаю надпись, вытатуированную на предплечье. Фраза Вольтера напоминает мне, что я нахожусь здесь и сейчас. Мне нужно сосредоточиться только на этом деле.

Так что я погружаюсь в него полностью. Представляю, что последователь Сверхчеловека уже был сконструирован, когда Предвестник привел его в охотничьи угодья. Из-за нехватки времени у него было около тридцати минут на то, чтобы убить жертву, перерезать горло, удалить рога, отрубить голову, а затем соорудить сцену.

Он разложил руки жертвы вдоль плетеного из ниток фона и привязал каждое запястье к дереву, чтобы оно напоминало крылья мотылька. Лицо разрисовано черным и белым мелом, изображая череп, как у мотылька на туловище. Каждая деталь в точности повторяет предыдущие преступления Предвестника.

Единственным различием являются рога на голове жертвы. У Лэндри рога были прикреплены кожаным ремешком, у этой жертвы - имплантаты. Видимо, преступник таким образом уже дошел до крайности, пытаясь изменить людей в соответствии со своими представлениями о дионисийских мистериях.

Это первое представление о том, чему подвергались пропавшие без вести жертвы за последние пять лет.

Убийца Предвестник удалил рога у жертвы, но не вырезал их из плоти; отпилил у основания кости.

Именно эта деталь удерживала меня здесь, заставляя усомниться в замысле. Полное удаление рогов соответствовало бы желанию Предвестника изобразить мотылька.

Он хотел осквернить высших людей Сверхчеловека? Или это было сделано намеренно, чтобы раскрыть что-то о подозреваемом Сверхчеловеке?

Рога так и не были найдены.

Когда я шла по следам убийцы, рассчитывая время каждого действия, мое внимание привлек мигающий огонек светлячка.

— Что ты делаешь на улице так поздно? — шепчу я насекомому. — Или, скорее, так рано.

Я наблюдаю, как насекомое кружит вокруг одного из голых деревьев. Мой взгляд опускается вниз, и, когда я замечаю какую-то деталь, у меня перехватывает дыхание.

Мои грязные ботинки издают хлюпающий звук, когда я подхожу к прожектору и направляю луч на запястье жертвы. Нитка обмотана вокруг его запястья несколько раз. Но в переплетении есть длинное волокно.

Я беру пинцет и снимаю улику. Прежде чем упаковать ее, я фотографирую на телефон. После того, как наклеиваю ярлыки на пакет, передаю его одному из агентов оперативной группы, наблюдающих за местом преступления.

Это может быть просто брак при изготовлении. Уверена, что почти в каждом мотке пряжи есть волокна и нитки, отличающиеся от других мотков.