Конни задумчиво притормозила бешеный ход течения собственных мыслей. Ей было недостаточно понять, что с Хэлом. Она хотела не просто знать о нем все, что должна была, чтобы помочь. Многие знакомые, да что там – даже отец и эта его чертова беременная стерва – считали Конни холодной и безразличной для девушки, которой всего-то двадцать лет. Она казалась им странной, будто лишенной жизни и ото всех отстраненной. Конни понимала, что они имеют в виду, и ей было плевать.

После смерти мамы, а случилось это не так давно, всего-то четыре года назад, она словно замерла внутри. Стала этакой мухой в янтаре, вещью в себе, неизвестной переменной – что-то в ней сломалось в день, когда она похоронила самого близкого человека на свете. Оказалось, что ее мама – самая обычная с виду женщина, привлекательная, но особенно ничем не примечательная, ведущая скучную взрослую жизнь, с такими же скучными и взрослыми увлечениями, погруженная в быт и рутину единственной дочери и любимого мужа, – была все равно что клей, соединявший все части целого в мироздании Конни.

Без мамы из жизни быстро ушла бабушка.

Без мамы папа перестал быть похожим на себя. Вроде бы с виду остался таким же, как всегда, но Конни чувствовала – это не так, он здорово изменился. И если первое время его неожиданные холодность и равнодушие она могла списать на скорбь и шок от утраты Мелиссы Мун, то затем, когда он завел открытый роман с Джо меньше чем через месяц после смерти Мелиссы, Конни уголком сознания поняла. Кажется, похоронив жену, он попрощался и с Констанс тоже.

Стать ненужным, отжитым прошлым для собственного родителя – это очень горькая участь. Папа вел себя как обычно. Поначалу говорил Конни все те же фирменные словечки, болтал и шутил, как обычно, когда появлялся дома или они пересекались за завтраком или воскресным ланчем. Он все так же давал ей денег на карманные расходы, пусть и немного, и Конни в старшей школе по выходным начала подрабатывать в кинотеатре на билетной кассе, чтобы отвлечься и уйти из дома, где ей были уже не рады.

Уже не рады – вот все, что вкратце описывало всю жизнь Конни после смерти мамы. Порой ночами – особенно ночами, когда не спалось и она молча переживала снедающую тупую боль в груди – тоска по ней подступала к горлу так близко, что накатывала слезами. И выходила тоже через них. Конни казалось, она одна оплакивает маму. Отец выждал сколько-то времени, чтоб никто не сказал, что он ведет себя неприлично, а потом перевез Джо к ним домой. Конни была уже взрослой, она хорошо понимала, чем они занимаются и чего хотят друг от друга. Ее собственная жизнь отступила на задний план и поблекла, когда мама ушла. Целый мир поблек и так не обрел краски, чего уж там.

Лежа у себя в кровати на спине и глядя в потолок с мерцающими на нем тенями и переливами лунного света, Конни в последнем выпускном классе слушала женские вздохи, гулко раздающиеся из-за стены. Джо делала это специально. Она всегда вела себя так, словно Конни была только тенью в собственном доме. Она игнорировала ее каждый день, а если этого не делала, выплескивала свою обиду. Мстила ли ей за мать, с которой у Гарри недоставало смелости развестись, пока та была жива? Конни узнала от Джо, что они встречались пять лет до того, как умерла Мелисса, и для Гарри смерть первой жены была освобождением. В такие ночи, как эта, Конни хотела уйти из дома, но не могла порвать с отцом. Она знала, что отец просит Джо быть потише, но понимала, что не так-то это просто, если чертова девка держит его за яйца, верно? Он слушался ее. Молодой, красивой, а потом и беременной Джо прощалось все, и Конни не нужно было объяснять почему.

Просто она была будущим отца, а Конни – прошлым, с которым его больше ничего не связывало. И прошлое это только мешало.

Казалось, в руках Констанс оборвались все ниточки, ведущие к собственной ясной, счастливой, старой жизни. И вдруг она нащупала еще одну: ту, что вела к Гвенет Оуэн, к пускай сводной, но все же сестре ее бабушки по матери. У Конни не осталось ни одного близкого человека. Семья от нее отказалась. Родные лежали в могилах. Друзей не было, они легко разменивались Конни, и в целом свете она не могла никому доверять. Теперь Конни шла по пансиону следом за женщиной в розовой форме – на бейджике, висевшем на груди, было написано «Марджери» – и, глядя ей в спину, думала о том, что она приехала сюда не только ради Хэла, но и ради себя. Она должна увидеть Гвенет и помочь мужчине, которого не просто полюбила. Он прошел сквозь нее, обогрел и дал то, что другие давно украли, и заставил Конни снова быть собой одним только своим присутствием. Конни не позволила бы никому отнять его теперь, когда снова поняла, что такое быть живой и полюбить кого-то безотчетно сильно, удивительно быстро и до необъяснимого крепко. А если он скажет, что ее чувство ему не откликается, что ж.

Конни знала, что это будет ложью. Но больше она никому не позволяла себе лгать.

Даже Хэлу.

– Сюда, пожалуйста, – кратко сказала Марджери и толкнула перед собой высокие двойные двери.