До того они шли по длинному коридору, минуя одну дверь за другой. Возле некоторых стояли инвалидные кресла и медицинские каталки, на которых в больницах по пациентам развозят лекарственные препараты – здесь были такие же. Иногда Конни слышала чей-то сухой заливистый кашель, или бормотание за дверью, или тихие голоса в угасающем лабиринте коридоров, ведущих вглубь пансиона. Чем дальше шла Констанс, тем лучше понимала, что это было за место. Серединка на половинку между домом и похоронным бюро, где она попрощалась с мамой навсегда. Пыльная, брошенная всеми, неустроенная и неуютная станция, где старики в мнимом порядке и под наблюдением безразличного к их радостям и горестям персонала медленно угасали вдали от близких, и тем было проще вычеркнуть их из своих жизней не резко, а постепенно. Совсем как Гарри Мун, ее отец, вычеркнул из своей Конни.

Ведь для этого не обязательно отправить человека в приют или в закрытую лечебницу. Даже соседней комнаты будет достаточно.

Когда по спине Конни от этой мысли пробежал холодок, Марджери привела ее в большой общий зал, залитый неожиданно приятным, теплым солнечным светом. Здесь отдыхали некоторые старики. Единой формы у них не было, и это заставило Конни с облегчением выдохнуть. Одетые каждый в свое, они занимались кто чем – чтением книг и газет, просмотром телевизора, игрой в шахматы, – почти не обратив на посетительницу никакого внимания. Стены, выкрашенные бледно-зеленым цветом, мягко контрастировали с розовой формой пары других сотрудников, находившихся в зале. Еще одна девушка, тоже рыжая, почти как Конни, и совсем молодая, заложив руки за спину, стояла близ кресла, в котором сидела худосочная, невысокая и весьма прямая пожилая женщина, назвать которую милой старушкой не повернулся бы язык. Конни увидела ее сперва только в профиль, но узнала по чертам лица, по цвету кожи и темных волос с проседью – явно крашенных. Бабуля часто говорила: мы с Гвен были в юности так похожи, что никто бы не сказал про нас – «не родные». С волнением, теснившим грудь, Конни, вцепившись в сумочку и корзинку, подошла к ней и остановилась чуть поодаль от Марджери, а когда женщина подняла неожиданно холодный, пронзительный взгляд, остолбенела.

Сомнений не осталось. Это была она – та леди со свадебной фотографии матери и отца с подписью на обратной стороне. Ее сводная двоюродная бабушка. Гвенет Оуэн.

Гвенет взглянула на Конни и переменилась в лице. Она сжала в пальцах канву и иголку, потом сняла очки с переносицы, не найдясь, что сказать. Констанс вспомнила слова Хэла: «Мама любит сидеть у окна, любоваться на деревья и вышивать».

Что ж, хотя бы здесь он сказал правду.

– У вас все будет в порядке? – с подозрением уточнила Марджери, поглядев на миссис Оуэн, а затем – на девушку за ее плечом.

Та кивнула:

– Да, все нормально. Иди, иди, я за ней присмотрю. Не в первый раз уже.

Конни едва совладала с собой, чтобы не поморщиться. Она говорит так, словно Гвенет Оуэн – старая маразматичка и сама за себя ответить не может. Но миссис Оуэн, прочистив горло и коснувшись морщинистой, дряблой шеи рукой, недобро дернула верхней губой и произнесла:

– Все более чем в порядке, Джой, ты тоже можешь быть свободна.

– Я все-таки лучше останусь и буду неподалеку, Гвенет, – снисходительно улыбнулась та, и Конни с еще большей неприязнью взглянула на нее. – Если вы не будете против.

– Я буду, – решительно сказала Гвенет Оуэн и нахмурилась. – А эти цветы, дорогая, ты принесла мне?

Конни кивнула, замялась. Затем нерешительно протянула корзинку своей последней близкой родственнице со стороны матери, но удивилась, потому что Гвенет не приняла подарок. Потерев друг о друга сухие ладони, она попросила Джой:

– Будь добра, поставь их ко мне в комнату на тумбочку. Нет, нет, впрочем, лучше на окно. Они же пахнут. Боюсь, у меня разовьется мигрень, если они будут постоянно под носом. И кстати, из корзинки их лучше вынуть и сразу убрать в вазу, иначе они засохнут.

– Думаю, там есть губка с водой.

– Я знаю, что такое губка с водой, Джой, – холодно и резко сказала миссис Оуэн. – Я занималась цветами сорок два года. Ты столько не живешь, сколько я вот этими руками выращивала цветы в саду у дома. Так что, будь добра, вынь их из корзинки и поставь в самую обычную вазу, в воду комнатной температуры, и не обрезай стебли – я сделаю это сама.

«Она и не подумала бы их обрезать, даже если бы ее об этом попросили», – подумала Конни.

– Хорошо, Гвенет, – улыбнулась Джой, но сухо, без тепла и без душевности. У нее были не самые белые зубы, не самые добрые глаза и не самая приятная улыбка. И почему-то Конни стало еще больше жаль свою двоюродную бабушку. – В какую из ваз?

– В любую, – холодно отозвалась та, словно у нее в комнате их была целая батарея.

А затем замолчала.