Но тем занятнее была ее очаровательная наивность, тем интереснее и нежнее было смотреть на ее осторожное, но такое достойное поведение. Она была не похожа на девушек, которые охотились на мужчин в чикагских ресторанах, на светских мероприятиях и в гостевых салонах. Впервые за долгое время Донни отдыхал душой, наблюдая за Шарлиз и подливая ей и себе вина. Хотя она быстро сообразила, что к чему, и не стала строить из себя святую невинность – иначе не приоделась бы так, в платье с кулиской, красиво драпирующей пышную грудь, и не смотрела бы так томно из-под ресниц, и не говорила бы с ним так ласково, а совсем не отстраненно и не строго. Она была не так смущена, как в колледже, в их первую встречу. Она, бедняжка, сделала свой вывод, зачем ее сюда привезли, и готова была сыграть по его правилам. Тем не менее, несмотря на это, она просто оказалась слишком молодой и неопытной и не знала, как соблазнять взрослых мужчин вроде него. Быть может, свои чары она проверяла на юнцах – и с блеском! Но что делать с таким, как он? Как привлечь его?

Донни это позабавило еще больше. Он получал от вечера то, что хотел: приятную компанию, красивую женщину, новые, яркие чувства. Он ухаживал за Шарлиз, потому что хотел ей, понравившейся ему с первого же взгляда, устроить отныне жизнь лучшую, чем та, что ее ждала, и неважно, что она даст взамен – собственно, и улыбки ее ему вполне хватало, и нежного взгляда – тоже. Он давно уже отвык от бешеных страстей; ему не хотелось ни неволить ее, ни принуждать. Он к этому относился с отвращением, он этим всегда брезговал и считал недостойным признаком мужской слабости.

Он по-доброму улыбнулся, заметив, как Шарлиз нервничала, как прятала руки в рукавах пиджака и иногда беспокойно смотрела по сторонам, но выпрямилась и оживилась, когда ей принесли минестроне и клецки.

Она не знала, то ли ей есть их прямо с супом, то ли взяться отдельно, и немного растерялась, когда перед ней поставили белый соус, песто и сыр. Донни, которому принесли bistecca fiorentina – мясо с кровью в прожарке molto al sangue[12], совсем сырое в самом центре, – улыбнулся и отложил свои приборы.

– Позволь я поухаживаю за тобой, – мирно предложил он и чуть подвинулся в кресле, чтобы быть ближе к столу и Шарлиз. – Ньокки едят с белым соусом. Можешь полить их прямо из соусника по вкусу… он не острый, если ты острое не ешь.

– Я их впервые пробую, – призналась Шарлиз и смущенно улыбнулась. – На что они похожи?

– На тесто. Это тесто и есть. Так. А теперь добавь немного песто и сыра. Не бойся, бери прямо оттуда и клади себе на тарелку.

Он держался очень уверенно, не смотрел ни на кого – только на Шарлиз, и выглядел представительнее всех, кто был в этом ресторане, хотя люди здесь собрались с достатком и статусом в обществе. Даже если Шарлиз что-то делала робко или неправильно, это его не смущало. Шарлиз вдруг вспомнила, как отец и мама раз взяли ее на прием в Бостоне, и это воспоминание остро укололо прямо в сердце. Она почувствовала, как то и это события перекликаются друг с другом, чем-то отдаленно похожие – то ли обстановкой, то ли ощущением от них у самой Шарлиз. Она подцепила маленький ньокки на вилку и, сунув в рот, тщательно прожевала, запив вином. Донни уже разделал свое мясо, деловито спросив:

– Ну что, как тебе?

– Вкусно, нежно.

– А, – он с улыбкой опустил глаза в тарелку. – Я знал, что тебе понравится. Попробуй их с супом.

С супом ньокки впрямь были вкуснее, чем отдельно. Шарлиз с большим аппетитом съела эти блюда, пока Донни расправился со стейком. Бутылку вина они почти прикончили, и он попросил принести еще одну. Шарлиз страшно удивилась. Ей-то казалось, они выпили всего по два бокала – и только.

С третьего бокала она разговорилась.

– Расскажи немного о себе, – спросил Донни и сощурился, немного ослабив узел галстука на шее. – Как ты оказалась в колледже?

– Дело обычное, у меня никого не осталось, – равнодушно сказала Шарлиз и пожала плечами. – Несчастный случай. Мы всей семьей отдыхали на катере, пошла высокая волна. Отец поставил катер боком к ней, его перевернуло… Маму с сестрой утянуло вместе с ним, мы с отцом как-то выплыли – помню, он меня вытащил.

– Но ты и его потеряла.

– Не тогда. Позже, спустя несколько лет. Проблемы с сердцем. – Шарлиз взяла ложку, положила в нее спутанный клубок спагетти. – Стало плохо прямо в пробке.

– Неприятная смерть, – покачал головой Донни.

– Ты говоришь так, словно есть и приятная, – откликнулась Шарлиз.

– Конечно. Умереть в глубокой старости во сне или в окружении родных и близких, тех, кто уважает тебя и кого уважаешь ты, – думаю, это вполне приятно.

– Та́к я об этом не думала.

– Тебе еще рано об этом думать, – ласково ответил он. – У тебя впереди целая жизнь. Налить еще вина?

– Да, конечно.

Красное было так легко пить! Оно, словно шелк, скользило по глотке и приятно обволакивало виноградно-цветочным вкусом с тонкими нотками солнца и инжира все от ноздрей до корня языка. Шарлиз опьянела, сама того не замечая, но не так, как это было от дешевого пойла, которое она изредка пробовала, когда Лейтон его таскал в пансион. В теле она ощутила легкость, язык развязался, во взгляде появился манящий блеск. Она думала, что вечер действительно выдался приятнее некуда, а Донни Мальяно показался вдвое привлекательнее, чем был до этого.