Донни по молодости тоже не устоял перед ней, слишком поздно, уже в браке, разглядев в Монике человека чуждого его привычкам, нравам, взглядам на жизнь. Более того, узнав поближе, чем он занимается, и догадавшись о многом больше, чем услышав от мужа, Моника спустя полгода подала на развод. Донни тогда вспыхнул как спичка, впервые рассвирепел из-за женщины так сильно, что Поли Лучетти, его капо и старый друг отца Донни, служивший ему с самых низов верой и правдой уже много лет, увез беременную Монику, чтобы босс не учинил над ней расправы, о которой впоследствии будет сожалеть. В тот вечер Донни Мальяно слышал много ужасных слов в свой адрес и помнил до сих пор их, как обиду, нанесенную слишком глубоко женщиной, которую не любил, но с которой связался из-за ошибочного влечения. Порой ему казалось, что любил он только свою вторую жену, Дору, маленькую, милую молодую итальяночку, дочку пекаря Монти из своего квартала; он женился на ней и когда сам был еще молод, ему был двадцать один год, он умирал по Доре.
На Фабии, первой супруге, Донни женился, потому что того хотел отец: характерами они не сошлись, но двоих детей зачали – двойняшек Джулию и Анжело, и, когда у семьи Мальяно с делами стало совсем жарко в Нью-Йорке, она уехала с семьей на Сицилию, забрав с собой и детей. С ними Донни увиделся, только когда им было уже десять лет: Фабию он никогда не трогал и дал ей развод, одобрив брак со знакомым сицилийским капомафиозо, с которым водил дружбу, – потому что, по правде, Фабию он никогда не любил.
После отъезда первой жены Донни три года был холост. Он не мог наслаждаться дарами молодости, потому что в двадцать один помогал отцу и дяде вести дела и набирался опыта от их матерых капореджиме, понимая, что ему эту должность прочили. В этом возрасте Донни действительно стал действующим «военным» капо, когда в Нью-Йорке между Мальяно и Пятью Семьями была настоящая бойня – ни дня спокойного тогда не находилось. Однажды он со своими парнями приехал в итальянский квартал с «крышей» для отцовских контролеров на тотализаторе. После дела усталые и голодные мужчины зашли в местную пекарню – и Донни пропал. Тогда он влюбился в Дору Бернарди, чернобровую, пышнотелую, как многие итальянки, далекие от американской манеры жить, послушную отцу и матери, молодую и ни к кому еще чувств не познавшую. Пекарь хорошо знал отца Донни, Тито Мальяно, и знал также, что отказа он не примет: слухи о молодом сыне дона ходили как о человеке, жестоком настолько, что даже среди врагов его боялись и уважали. В двадцать один он дослужился до капореджиме: это о многом говорило. И был целью номер один для устранения у Пяти Семей и ФБР, уж слишком многим досадил, безупречно исполняя волю отца, – и потому пекарь знал: раз Донни Мальяно положил глаз на его дочь, дочери у него, считай, больше нет.
Донни повстречал Дору восьмого ноября, а двадцатого уже сыграли свадьбу. Он обожал Дору, был готов положить к ногам жены все, что та могла пожелать. Если раньше у него был один только бог – его отец, то теперь его потеснила Дора. К своему свирепому мужу, кроткому с ней, как котенок, Дора могла прийти с любой просьбой. Она не знала ни в чем отказа и, верно, любила его по-своему, раз молилась за спасение его души каждое воскресное причастие, услышав от женщин в церкви, что до Господа молитвы ее долетят быстрее, чем его раскаяние. Они прожили чуть больше года душа в душу. Донни думал, что так будет всегда; потом она вышла под Рождество на улицу, хотела купить свежий хлеб к столу. Сам Донни тогда залег «на квартире», не у себя дома, и наружу носа не казал – очень уж рассвирепели его враги. Залечь на квартире значило временно спрятаться в подставном месте, чтобы не подвергать опасности никого из близких в родном доме. Он только к вечеру двадцать пятого декабря узнал, что Дору расстреляли прямо на углу улицы, где они жили, в Статен-Айленде, что было против всех мыслимых законов мафии, где членов семьи во имя благоразумия и мстительного характера мафиози не трогали, и что она умерла не сразу и еще два часа мучилась в больнице, но даже тогда, в беспамятстве, не звала мужа по имени: знала, что для него это опасно.
Хотел бы он, чтобы от нее остался ребенок – но этого не случилось. Хотел бы он обернуть время вспять – но знал, что гневить Всевышнего этой просьбой жалко и глупо. Вот так он и женился в третий раз на Монике, матери Коди: сгоряча, от досады, еще не отойдя от потери, почти уничтожив себя собственной скорбью, и был ей благодарен, потому что она была для него что таблетка от горя. К тому же подарила ему сына, когда он был один, покинутый первой женой и любимыми первенцами, утративший свою единственную любовь.
Уже после, прожив долгие годы, Донни рассудил, что благодарен Монике, ставшей ему саркастичной, но честной, рубящей с плеча приятельницей, единственной, кому он прощал любые обиды, любые злые шутки и язвительные комментарии. Еще он рассудил, что был молод и безрассуден, и Господь, возможно, не случайно отнял Дору – зато после нее остался только свет и ничего порочного. Коди о ней знал больше остальных: отец почему-то только ему рассказал о Доре, когда тот был еще совсем мальчиком, и прибавил тогда, что пути Всевышнего неисповедимы. Если бы не беда, не родился бы он, Кодиак Мальяно.
И Коди навсегда это запомнил.