В животе что-то тепло, приятно екнуло, Донни подложил локоть под голову и зевнул, расстегнув две пуговицы рубашки сверху. Он, как сейчас, вспоминал ее лицо: аккуратные большие губы, темно-бежевые от природы, и карие глаза под широкими черными бровями, и короткие черные ресницы. Вспоминал светлую кожу, похожую цветом на разбавленное сливками крем-брюле, и очертания налитой груди под блузкой. Под закрытыми веками скользили его беспокойные глаза. Он проваливался в сон, полный боли. Зачем он привез ее сюда, эту девушку с коньячными глазами, пускающими янтарные блики на свету? Зачем привез ее, одинокую, никому не нужную, не человека, а тень, которую так легко устранить, как ему будет угодно, так легко уничтожить, которой так легко овладеть и обладать?

Потому что там ей небезопасно находиться. Потому что там никому не безопасно. Потому что он не хотел, чтобы ее уничтожали. Потому что было бы больно, владей кто-то ею насильно…

Почему ему так это важно? Потому, что она напомнила ему кого-то… Он крепче зажмурился при мысли о Доре. Нет, не стоит о ней вспоминать сегодня. Надо разделять прошлое и настоящее. Надо оставить ее там, где мертвецам быть и положено…

Снова зазвонил телефон: пришлось вставать. Это был Фрэнк Кьяццо, один из капореджиме Донни – спрашивал о дальнейших действиях касаемо банды Айелы.

– Все делаем как обычно, Фрэнки, – небрежно ответил Донни, снова укладываясь на софу с переносной трубкой. – Подгони пару надежных парней в Сайтсайд, мне не надо, чтобы эти собаки ирландские там объявились и начали тихушничать. А они могут тихушничать, имей в виду.

– Понял.

– Мы, конечно, не можем так вот просто заявиться к ним на район, но пусть еще пара твоих человек следит, какая обстановка в Пилсене.

– Хорошо, дон. Сегодня вам нужны мои ребята в «Вест Луп»?

Донни вздохнул и помассировал уголки глаз: он собирался отвезти туда Шарлиз, но это будет точно не этим вечером.

– Нет, Фрэнк, отбой. Я останусь на квартире.

Это означало, поспит у себя в офисе.

– Понял. – И Фрэнк отключился.

Донни снова встал, положил трубку на станцию, нашел у себя в столе таблетки золмигрена, которые раньше хорошо помогали ему от головной боли, а теперь он, наверное, к ним начал привыкать. Он проглотил пару пилюль, не запивая, улегся обратно и сделал судорожный глоток, отчего дернулся на широкой шее его кадык. Донни поворочался: этой софы ему было мало, и он подумал, что стоит купить сюда диван поудобнее и побольше. Сложив на груди руки, он прикрыл глаза, стараясь уснуть, чтобы боль перестала гнездоваться в висках и затылке, такая острая, будто ему в черепе пытались просверлить несколько дырок, и промучился около часа, прежде чем правда задремал – и проспал от двух часов дня почти до утра, как выключенный.

Глава четвертая

Дела семейные

– Осторожно, не споткнись: здесь половица под ковром отходит, и он сборит. Видишь, складка.

– О’кей.

Шарлиз перешагнула через ту самую ступеньку со сборящим ковром и вслед за Ритой поднялась на второй этаж; там было будто бы темнее, чем на первом, из-за темных стен, дубовых коричневых дверей по обе стороны коридора и единственного маленького окошка в дальнем его конце.

– Комнат много, – сказала Рита. – Твоя вон та, предпоследняя дверь справа.

– Хорошо.

Они прошли к ней, и как бы между прочим Рита заметила, указав на одну из дверей в конце коридора:

– А здесь – спальня папы.

Шарлиз ничего не сказала, чувствуя, как пылают щеки. Что еще она ожидала? Всем очевидно, чего ради ее сюда привезли: уж явно не стенографировать на всяких встречах за Донни Мальяно, словно заядлая секретарша. Рита вошла в нужную спальню и обвела ее глазами:

– Да. Сколько времени прошло, а совсем ничего не изменилось.

Здесь были большая двуспальная кровать темного дерева с красивыми витыми столбиками, пестрые, немного старомодные цветочные обои, лакированный комод, такой же большой шкаф на две дверцы и темно-синее огромное кресло с высокой спинкой. Окна в пол, снабженные французской решеткой, открывались на широкую террасу, общую для двух комнат сразу. На ней стояли плетеные кресла и диванчик; стена была увита плющом, рябым из-за багряных и тускло-зеленых листьев.

– Ну что, как тебе? – Рита прошлась к комоду, попробовав, есть ли на нем пыль. Конечно нет. – Нравится наш дом?

– Да, очень симпатичный, – осторожно сказала Шарлиз.

Обстановка богатая, но в то же время словно бы простовата: эти цветочки на стенах, прямые линии мебели и бронзовые ручки, молочные простыни и пухлые шелковые подушки в два ряда – будто она оказалась в зажиточном загородном доме, сделанном в итальянском стиле. В белой вазе, скорее похожей на кувшин, стоял свежий букет, собранный из белых роз. Шарлиз изумленно вскинула брови, но Рита знала, что лично отец таким не озаботился бы ради приезда кого угодно – а вот Витале мог отдать распоряжение, потому что Донни это одобрил бы, просто его внимания это не стоило. Это был уже отработанный прием. Шарлиз подошла к цветам поближе и тихонько принюхалась: запах был чудесным.

– Сколько тебе лет? Откуда ты? – не скрывая любопытства, спросила Рита, отдергивая в стороны тяжелые бархатные шторы.

– В этом месяце будет двадцать три года. Я из Пенсильвании… Выпускаюсь из колледжа Милтона Херша. Никогда о таком не слышала?