Разговор идет медленно, но уверенно. Пайпер сглаживает острые углы и неловкие моменты лучезарной улыбкой и детской непосредственностью. Накалывая еще один кусочек лазаньи, взрывающейся во рту ярким вкусом с нежными нотками базилика, Леон не может не отметить, что кулинарные навыки Гэри только выросли. Как же давно он не пробовал еду, приготовленную им…

– Кстати, – отвлекается от лазаньи он. – Пайпер, как дела на новом месте?

– Все в порядке, – сияет она. – Скоро выпускаем новую игру.

– Расскажи, чего ты скромничаешь, – вдруг хмурится Гэри.

– Да там… Пока рано хвастаться, это же только испытательный срок.

– Пайпер получила повышение, – переводит взгляд на Леона тот.

– Уже? Поздравляю, это отличный результат! – удивляется он. – И какая у тебя теперь должность?

Пайпер и Гэри переглядываются и прикрывают рты: их начинает разрывать от смеха. Леон неловко застывает, не понимая, что происходит и почему его вопрос их забавляет.

– Операционный… директор, – наконец, давясь, произносит Пайпер.

Теперь смех разбирает и Леона. Два опердира в одной семье – что-то из разряда фантастики.

Сколько она там проработала, год? И начинала со стажера. С учетом возраста это не просто достижение – целый прыжок, сложно даже представить, какая прорва работы лежит за этим назначением.

– Мы должны это отметить, – предлагает Леон.

– И то правда, – оживляется Гэри и хватается за бутылку. – Мы и сами еще не отмечали.

– Да рано, – складывает брови домиком Пайпер. – А вдруг не получится?

– У тебя-то? – спрашивает Леон. – В жизни не поверю, что у тебя не выгорит на такой должности. Мне даже обидно, что тебе ее предложили.

– Почему?

– Теперь ты не вернешься в «Феллоу Хэнд», а я надеялся тебя перекупить.

– Что ты такое говоришь, – смущается Пайпер. – У вас для меня даже вакансии нет, а я…

– Хочу отправить Себа на завод, – Леон переводит взгляд на Гэри, – там не хватает нашего человека.

– Не поедет, – мотает головой тот, – двое детей.

– А мне кажется, было бы здорово, – спорит Пайпер. – Тем более Стефани говорила, что устала от Нью-Йорка.

– Думаешь, если мы отправим всю семью…

– Именно. Стеф можно продать историю с дополнительным образованием детей, она очень беспокоится об этом.

– А ты бы поехала? – с интересом спрашивает Леон.

– Сама? – округляет глаза Пайпер.

– С Гэри.

– Я не поеду в Китай, – хмурится тот.

– Дай смоделировать ситуацию, – просит Леон.

– Ты знаешь, да. Даже с учетом работы… Многие в нашей индустрии уже начали экономить на офисах и отправлять людей работать из дома. Я бы тоже такое попробовала.

– Мы никуда не едем, – заверяет ее Гэри. – Я в Китай ни ногой.

– Да успокойся ты, – улыбается Леон. – Мы тебя и не отпустим. Вы с китайцами точно не подружитесь.

Пайпер смеется, закрывая лицо руками, и так заливисто, будто звенит дюжина маленьких колокольчиков. Гэри поворачивается к ней, прищурив глаза, и когда она это замечает, торопится объяснить:

– Представила тебя в окружении китайцев. Тебе туда точно нельзя!

Воображение подкидывает эту картину и Леону: Гэри, почти семи футов [12] роста, и коротышки, едва доходящие ему до груди. Вилка выпадает из рук, смех разбирает и его.

И все-таки они отличная пара, эти двое.

* * *

Леон паркуется на своем месте, но домой не спешит: встреча с Гэри и Пайпер оставляет необычное двойственное послевкусие, и хочется разобрать его по косточкам и по-настоящему прочувствовать. Квартира, с ее четырьмя стенами, намертво впитавшими чужой запах и воспоминания, кажется неправильным местом для этого.

Они смогли поговорить. Даже о Тыковке – Леон долго боялся заводить эту тему, но Гэри сделал это сам. После его смерти прошло несколько месяцев, и, рана, казавшаяся неизлечимой, понемногу затягивается. Воспоминания превращаются из болезненных в тихие и светлые – наверное, его смех и улыбка навсегда останутся в их сердцах.

Думая о старой ране, Леон упорно игнорирует вторую, еще слишком свежую – или думает, что у него получается. Наверное, нужно быть кем-то нормальным, чтобы у тебя было свое «долго и счастливо».

В Центральном парке не протолкнуться от людей: длинные выходные летом повыгоняли всех на улицы, а других мест для прогулок в Нью-Йорке явно не придумали. Леон протискивается сквозь смеющиеся компании, чувствуя себя даже более одиноким, чем есть.

Всегда так было. Все в пансионе воспитывались по единому принципу: любовь, доступная аристократу, – это любовь к своей стране. Образованные, спортивные, патриотичные мальчики продолжали дело империи. Родители только исполняли долг, производя на свет новых носителей титулов, а не детей.

Мать твою, двадцатый век, целые полки книг по этичному воспитанию, а британская аристократия продолжала – и продолжает – мыслить категориями наследования.

Быть слабаком, которого не любила мама, – что за тупая отмазка для собственного мудачества? И все же Леон чувствует: не так уж не правы все те, кто ищет корень проблем в детстве. Вот только дальше они эти проблемы решают, а не преумножают, да, виконт Колчестер?