Настроение поднимается за секунду: свинки! Лучший подарок, который Шерил могла сделать ему на Четвертое июля. В голове складывается финальная часть пазла: теперь даже не нужно никуда тащить труп. Просто разделать и бросить сюда: ее не найдут.

Подобравшись поближе, Леон еще раз проверяет стены: снаружи нет камер. Впрочем, меры безопасности никто не отменял: он закрывает лицо, натягивает на голову бейсболку и двигается внутрь.

Конечно, его не ждут. Судя по звукам телевизора из гостиной на первом этаже, Шерил деградирует на выцветшем диване, и сто пятьдесят косарей, которые ей передал ее мертвый друг, не принесли ни счастья, ни ванны с шампанским в Майами.

На крыльце под ногой предательски скрипит половица, и Леон невольно застывает: рано. Ему нужно появиться в последний момент, иначе догонялок не избежать. К счастью, шум от свиней на улице и телевизора внутри оказывается громче. Только заходить все равно стоит аккуратнее.

С заднего хода сначала открывается небольшая кухня. Раковина заставлена грязной посудой, рядом – нагромождения старых нечищеных сковородок и кастрюль. От одного вида подкатывает тошнота: увиденное настолько не похоже на Шерил, насколько вообще возможно. Неужели ошибся домом? Но фотоотчеты указывали именно на это место…

Не ошибся. Человек, сидящий с огромной пачкой чипсов перед старым телевизором, – определенно Шерил, вернее, ее блеклая копия. Каштановые волосы, всегда затянутые в тугой пучок, спутаны на затылке, лицо окончательно обвисло, и женщина, которой не было и сорока, превратилась в старуху.

– Привет, Шерил, – прислоняется к дверному косяку Леон, доставая из заднего кармана удавку. – Что-то ты не торопишься возвращаться из отпуска.

Она резко поворачивается, но не убегает, как он был уверен. Шерил роняет чипсы, пачка глухо падает на пол. Такой Леон никогда ее не видел: застиранная плюшевая пижама, растрепанная голова… И где же, интересно, все те деньги? Как можно было из безупречной женщины, которая гордилась этим, превратиться в нечто человекоподобное?

– Мистер Гамильтон… – почти беззвучно произносит она.

Голоса «Бумажного дома», доносящиеся из телевизора, она не перебивает, но Леон способен прочесть по губам.

– Ну что же ты, родная, – качает головой он. – Даже не попрощалась толком. А ведь мы с тобой столько лет рука об руку…

Леон отлепляется от косяка и делает несколько шагов вперед, в то время как Шерил не шевелится и, кажется, даже не дышит. Страх парализует ее. Что же, это удобно: все закончится быстро. Не нужно лишних движений, тем более исход предрешен. Кажется, она тоже понимает.

– Как же так, Шерил, Шерил, – ласково произносит Леон. – Ты продала меня всего за несколько тонн, но где они сейчас? Я надеялся найти тебя счастливой и хохочущей, танцующей сальсу на Кубе. Ты же умеешь танцевать сальсу?

Она медленно кивает, и в глазах появляется проблеск надежды. Правильно. Так и нужно, убивать человека, который готов к этому, совершенно неинтересно. Леон здесь не просто ради трупа, это было бы нерационально. Он хочет сам увидеть, как в предавших его глазах потухнет свет.

– Мистер Гамильтон, – глупо повторяет она, – я не хотела…

– А чего ты хотела? – уточняет Леон. – Почему так поступила?

– Просто у меня мама… Она заболела, а семейная страховка мне не положена, – оживляется Шерил, словно верит, что он все поймет, – и нужны были деньги, но вы отказали в повышении…

– Прости, – с улыбкой перебивает Леон. – На самом деле мне похуй почему.

Быстрым движением он набрасывает перекрещенную удавку через ее голову на шею и, разведя руки, начинает затягивать. Надежда в глазах Шерил сменяется паникой и осознанием того, что все на самом деле.

Он не галлюцинация и не ночной кошмар. Под гул голосов из телевизора Леон затягивает удавку сильнее, отмечая удобство именно этих перчаток – не скользит, но и не впивается. Вещь сделана добротно, с умом.

Шерил пытается сопротивляться, но что толку? Бьет его слабеющими руками, хрипит и из последних сил цепляется за жизнь, и пока она все еще способна слышать, Леон добавляет:

– Ты предала не просто меня, а память моего брата. Он хорошо к тебе относился, был вежлив, даже ни разу не бросил на тебя косой взгляд. Ты предала память лучшего человека в этом мире, и такое, поверь, не прощается.

Она успевает осознать – Леон видит, – прежде чем тело обмякает, а широко открытые глаза стекленеют. Где-то в их глубине гаснет последний огонек.

Леон расслабляет руки и забирает удавку, чувствуя, как внутри разливается тепло от хорошо выполненной работы. Остается только выключить телевизор, вынести тело, порубить и бросить свиньям.

Как же все-таки Шерил здорово придумала спрятаться здесь. Она всегда была хорошим ассистентом и в этот раз тоже не подкачала.

* * *

В мотеле между Портсмутом и Сибруком, особенном месте, где научились не задавать вопросов, Леон принимает душ, переодевается и меняет машину. От усталости ломит спину и плечи, но останавливаться нельзя.