Обхватываю пальцами стакан и чувствую, как он превращается в осколки. Они взлетают в воздух, будто от взрыва, острые края впиваются в кожу. Удивительно, но это причиняет меньше боли, чем предательство. Она живет себе спокойно, ужинает, развлекается с другим, в то время как я был несчастлив последние три года.

Переворачиваю руку ладонью вниз, и кусочки стекла сыплются в раковину. Включаю воду, чтобы смыть с руки стеклянную крошку. Каждую ранку обжигает боль, на несколько мгновений позволяю себе проникнуться ею, но потом вспоминаю, зачем я здесь.

Насухо вытираю руку висящим на ручке духовки белым полотенцем, оставляю все как есть и продолжаю прогулку по дому.

Пусть сама, когда проснется, разбирается с тем, что здесь случилось.

Может, это научит ее не раздавать другим ценности, принадлежащие мне, например свое время.

О том, что еще это может быть, я даже боюсь думать.

Слева от лестницы небольшой столик, на стене над ним старый телефон. На нем мигает красный огонек. Не сдержав любопытства, подхожу ближе.

Не похоже, чтобы круг ее общения был велик, и зачем пользоваться стационарным телефоном, если есть мобильный, который всегда с собой?

Большим пальцем я нажимаю на кнопку регулятора громкости, потом слушаю приветствие, записанное на автоответчик. Затем из трубки доносится потрескивание и мужской голос. Плечи мои напряжены, я замираю в ожидании.

– Ангела! Это Калеб. Я в галерее, никак не закончу с делами. Телефон разрядился. В этой старой, как ад, телефонной книге я нашел только этот номер, тут указанно даже другое имя.

Брови мои сдвинуты, морщины становятся глубже, это каньоны, пересекающие лоб. Нажимаю кнопки перемотки назад, склоняюсь и прослушиваю сообщение еще раз.

– Ангела! Это Калеб. Я в галерее…

Перемотка. Пауза.

Внутри грудной клетки появляется свинцовая тяжесть, расширяясь, она посылает волны раздражения.

Плей.

– Ангела! Это…

– Ангела!

Ангела, Ангела, Ангела.

Во мне кипит ярость, сочится с такой скоростью, что едва успеваю вздохнуть, прежд чем она выплеснется наружу. Повторяю процесс: перемотка, пауза, плей и снова – до тех пор, пока палец не теряет чувствительность. Тогда я меняю пальцы, уверенный, что иначе быть не может, мне точно послышалось.

Как другой может называть ее так, как называл я?

Тот, кто мне все испортил.

Потираю рукой подбородок, не обращая внимания, что щетина царапает ладонь, размышляю, глядя на автоответчик, что, черт возьми, происходит.

Впрочем, я не уделяю этому уж так много внимания, для спокойного осмысливания я слишком раздражен и не смогу воззвать к своему разуму.

Больше я сообщение не прослушиваю, убираю палец с красной кнопки, нажимаю и держу на другой – удаление, – дожидаюсь сигнала, означающего, что непрослушанных сообщений не осталось.

Взгляд мой скользит по лестнице, засунув руки в карманы, покачиваюсь с мыска на пятку, взвешиваю последствия исполнения желания подняться, пока еще эмоции бушуют в крови.

Стискиваю зубы, и ноги сами несут меня, заставляя перепрыгивать через ступеньку, в ее спальню. Вхожу и встаю у изножья кровати.

В комнате царит полумрак благодаря торшеру в углу, но света достаточно, чтобы разглядеть оттенок ее волос ближе.

Какая она красивая. Кажется такой нежной и невинной. Если ничего не знать о ней.

Сажусь на край кровати и провожу ладонью, повторяя изгиб бедра на одеяле. Она лежит на боку лицом ко мне, миниатюрные ладони сложены под подушкой, дыхание мягкое и ровное.

Где-то в доме тикают часы, звуки эхом разносятся по коридорам; в сочетании с теплом ее тела и ласкающим дыханием это дарит мне нечто похожее на безмятежность. Чувство это покалывает кончики пальцев, приближение грани беспамятства распаляет ярость.

Но я уже давно нырнул и погружаюсь в глубину, мне больше не интересно плыть к берегу.

Впиваюсь пальцами в край одеяла, отчетливо ощущаю мягкость плюшевой ткани, и мой член оживает при виде ее кожи.

Боже.

С той ночи в ванной я впервые вижу ее обнаженной и сразу вспоминаю, как она выкрикивала мое имя.

Я бы отказался от музыки навсегда, лишь бы постоянно слышать это из ее уст.

Тем не менее близко и полностью обнаженной я ее не видел. Скажем, недостаточно долго, чтобы оценить.

В моей памяти навсегда запечатлелась ночь, когда я ласкал ее в тату-салоне, когда колени ее прижимались к моим ушам, но тогда все, что выше талии, было от меня скрыто.

Сглатываю, пытаясь проглотить плотный ком в горле, но не могу отвести от нее глаз.

Соски персикового цвета реагируют на прохладный воздух, и я крепко сжимаю одеяло, сдерживая желание коснуться одного из них.

Довольно того, что я могу смотреть.

Отрываюсь от груди и оглядываю идеально плоский живот, талию и округлые бедра, белоснежные, будто фарфоровые.

Откидываю покрывало так, чтобы оно прикрывало колени, чуть разворачиваюсь и смотрю, любуюсь красотой в интимно-тусклом свете.

Боже, как я хочу ее.