Единственный слог, который он выдохнул полным неуверенности тоном. Я чувствую ее, неуверенность, и она на мгновение застает меня врасплох, ведь я подумать не могла, что такой опасный и сильный человек, вроде Кэла, может быть таким уязвимым.

Кивнув, я беру его за руку и подношу к тому месту, где чувствую, как он струится у меня между бедер.

– Мне нравится все, что ты со мной делаешь, – шепчу я, пытаясь выровнять ситуацию своим признанием, хотя от этого физически больно.

И все же, если бы Кэл Андерсон попросил меня вырвать свое окровавленное сердце из груди и подать его ему на серебряном блюде, я бы сделала это, не задавая вопросов. Возможно, попросила бы его понаблюдать за операцией, убедиться, что я все делаю правильно.

Правда, не думаю, что он готов ответить на это взаимностью.

– Ты не принимаешь противозачаточные, – невозмутимым тоном говорит он. Это не вопрос, а утверждение, и меня озадачивает властность, с которой он его произносит.

– Нет, – говорю я, убирая прядь волос с плеча. – Папа никогда не позволял мне даже думать о сексе, не то чтобы изучать методы борьбы с его последствиями.

Он молчит несколько секунд, за которые мое сердце начинает биться в несколько раз чаще, эхом отдаваясь в ушах. Я чувствую себя ослабленной, выпотрошенной и почему-то высмеянной.

– Я запишу тебя к своему знакомому, он тебе что-нибудь подберет.

Кэл проходит мимо меня, открывает дверь, подходит к раковинам и берет с настенного крючка белое полотенце. Вода капает на пол с его одежды, когда он возвращается, но Кэл протягивает полотенце мне, я позволяю ему закутать меня, переваривая его слова.

– А у меня есть право решать, хочу я этого или нет?

Обернув меня полотенцем, Кэл подтыкает уголок подмышкой, затем поворачивает меня к себе лицом.

– Я не настолько стар, чтобы запрещать тебе распоряжаться собственным телом, – говорит он, аккуратно взяв меня за подбородок. – Просто подумал, так будет проще.

Я внимательно смотрю на изгиб его горла, обдумывая эти слова.

– А если бы я попросила тебя пользоваться презервативами, ты бы согласился?

Кэл морщится.

– Конечно. Я бы не видел восхитительной картины, как моя сперма вытекает из твоей сладкой киски, но я не монстр. Каким бы законным ни был наш брак, было бы сумасшествием вмешивать в него детей.

Что-то сжимается в моей груди, но я не обращаю внимания и просто киваю.

– Хорошо, я… попробую, наверное.

– Если не получится, придумаем что-нибудь еще. – Его руки баюкают мое лицо, он наклоняется и легко целует меня в губы; жест куда более нежный, чем я могла ожидать от человека вроде Кэла, отчего в животе снова разрастается желание.

Подойдя к раковинам, мы быстро чистим зубы, и я невольно пялюсь на него в зеркало, понимая, что все это было лишь результатом моей атаки, ничего более.

Это ничего не значит, Елена.

Все же, когда через несколько минут я забираюсь в постель, меня наконец накрывает усталость, я натягиваю одеяло до самого подбородка и перекатываюсь набок. Наблюдаю, как Кэл берет пижаму из шкафа и уходит в ванную, через несколько минут возвращается переодетым.

Он вытирает полотенцем волосы, затем бросает махровую ткань в ближайшую корзину и подходит к моей стороне кровати с пластиковой аптечкой в руке. Скинув крышку, он осторожно вынимает упаковку с антибактериальной мазью и широким пластырем.

– О-о-о, – протягиваю я, играя бровями, пока мое тело борется со сном. – Собираемся играть в доктора?

Не обращая на меня внимания, он скользит рукой под простыню, находит на ощупь рану на моем бедре и зубами вскрывает упаковку с мазью. Выдавив на палец мазь размером с горошину, Кэл прячет вторую руку под простыней и размазывает прохладную субстанцию по порезу.

Я делаю резкий вздох, и он стискивает зубы.

Кэл молча открывает пакетик с пластырем и наклеивает его на рану, проводя пальцем по очертанию буквы К.

Поставив аптечку на прикроватную тумбочку, Кэл встает и обходит вокруг кровати, откидывает простыни и забирается под них.

Мое дыхание учащается, его близость заставляет меня дрожать, а сердце – бешено колотиться в груди.

Однако он ничего не говорит. Молча берет том из полного собрания сочинений Уиттера Биннера^[15] в кожаном переплете и открывает его.

Я переворачиваюсь на другой бок, подпираю щеку подушкой и внимательно наблюдаю за тем, как он надевает очки в черной оправе и принимается читать. Его глаза медленно, словно гипнотизируя, скользят по строчкам.

Впитывая изгибы его острых скул и крошечную ямочку на щеке, которая становится глубже, когда он сосредоточен, я изо всех сил стараюсь сохранить все это в памяти, на случай если все это окажется случайностью, завтра я проснусь, а он будет снова меня игнорировать.

Желудок сворачивается от страха, что именно так и будет.

Хорошее не может длиться вечно.

Этот же страх мешает мне погрузиться в сон.