Выпрямляясь, я расправляю плечи. Я сижу в тронном зале уже несколько часов, слушаю, как люди подходят к нам и выражают соболезнования.

Потому что моя мать мертва.

Это так странно, и все кажется ненастоящим. Но это не так.

Моя мать мертва, а ее тело сейчас находится в атриуме, где совершаются погребальные обряды. Вот, где я должна находиться. Там, наверху, рядом с ней, где в окна атриума могут заглянуть боги и принять вознесение ее души. Я хочу быть с ней, когда ее душа покинет нас. Может, ее бестелесный дух вспомнит обо мне, когда она отправится на небеса.

Но отец не разрешает, потому я сижу в тронном зале. Обычно белые стены и голубой ковер, устилающий лестницу, создают ощущение холода и простора, но из-за черных траурных драпировок и многочисленной толпы возникает ощущение замкнутого пространства.

К нам подходят и подходят люди, оставляя на нижней ступени ветки раскидистых сосен, а мы тем временем занимаем два трона из трех, потому что место, где сидела моя мать, пустует.

Я с головы до ног одета в черное, траурная вуаль ниспадает с тиары и закрывает лицо. Хорошо, что прозрачная ткань довольно темная, и люди не видят, как по моим щекам тихо стекают слезы.

Только спустя несколько часов, когда подданные наконец расходятся, отец разрешает мне встать с трона. Его советник сообщает, что тело матери уже завернули и унесли. Я не могу сдержать всхлипов, которые рвутся из горла, и мое горе эхом разносится по пустому залу. Когда советник кланяется и уходит, отец переводит взгляд на мое закрытое вуалью лицо.

Мне безумно хочется спросить, скучает ли он по ней так же сильно, как я. Кажется ли и ему, что все происходит не наяву. Но он не оценит такие вопросы.

Потому я молчу.

И все же, когда он смотрит на меня, я на миг вижу, как его взгляд немного смягчается. Он поднимает руки и сжимает мои плечи, и я почти вздрагиваю. Отец не гладит меня с любовью, не обнимает, потому его прикосновения кажутся чужими, и я деревенею.

– Почему ты плачешь? – спрашивает он.

Я в недоумении смотрю на него, задаваясь вопросом: может, я неверно его расслышала?

– Потому что… матушка.

«Почему я не имею права плакать? Она же мертва!» – хочется закричать на отца.

Но, безусловно, молчу.

– Малина, очень важно не показывать своих слабостей людям.

От его осуждающих слов я склоняю голову.

– Да, отец, но я… – Я спохватываюсь в ужасе оттого, что чуть не ляпнула.

– Но что? – вопрошает он.

Я раздумываю над ответом, но знаю, что в том нет смысла. Я должна ему ответить.

– Я хотела присутствовать во время обряда, – тихо говорю я, и в моем голосе слышно отчаяние.

Ее тело уже завернули и унесли.

Я больше никогда ее не вижу.

От этой мысли перехватывает дыхание и хочется упасть на колени и разрыдаться. Но я не могу.

Отец сжимает мое плечо, а я думаю, что он в виде исключения проявил нежность, и поднимаю взгляд к его лицу.

– Вот что значит быть членом царской семьи, Малина, – говорит он. – Да, твоя мать и моя супруга умерла. Но еще она – их царица, и мы обязаны сидеть здесь и позволить им выразить почтение. Скорбеть.

А как же мои почтения? Как же моя скорбь?

– Правитель обязан идти на жертву ради своего царства, – говорит он, встряхнув меня, словно хочет выбить из меня всю печаль – как камешки из банки. – Твои чувства на втором месте. Ты слушаешь подданных, представляешь их интересы – даже в ущерб себе. Царство превыше всего.

Отец опускает руки и напоследок бросает на меня взгляд.

– Вытри лицо и иди в постель. На рассвете зазвенит колокол, а утром состоятся ее похороны.

Я склоняю голову и ухожу, измотанная печалью. Измотанная его словами.

Но больше не плачу.

В Хайбелле небо постоянно затянуто облаками, отчего солнце сюда почти не проникает. Если солнце и излучает тепло, то оно не чувствуется и по нему невозможно определить время. Вместо того время я определяю по снегу.

Шторм бушует непреклонно и непреодолимо. Резкий ветер срывает с ледяных облаков корку. Вдоль короткой стены, ограждающей пропасть, уже образовались густые сугробы, снег копится у начала моста и начинает собираться вокруг меня.

Я продолжаю сидеть на том же месте, стоя коленями на камне. Я давно уже не чувствую этого резкого холода. Не знаю, куда ускакала наша лошадь, и никто нас не видит, поскольку все жители Хайбелла, похоже, попрятались по домам, спасаясь от бури. Тут только мы с Доммиком.

От этого становится не по себе.

Сжав зубы, я провожу ладонями по ледяному кубу, а руки горят, когда я поднимаю его. Доммик забирает у меня сразу же, как я заканчиваю его создавать, а потом со свистом исчезает в тени и появляется на несколько футов выше. Я прищуриваюсь, глядя на него сквозь снег и ветер, и вижу, как он укладывает тяжелый кирпич на стену, которую мы построили. Вдоль въезда на мост выложены кирпичи толщиной около фута, и стена уже довольно высокая.