– Как бы я хотел, чтобы ты проснулась и поговорила со мной, Желтый колокольчик, – шепчу я, проводя мозолистым большим пальцем по тыльной стороне ее нежной ладони. Ее кожа мягче перьев. Напоминает шелк. Она слишком нежная для такого, как я. Мои руки покрыты шрамами, кутикула ободрана, а кожа на них огрубела за те годы, что я держал в руках меч.

Рисса делает еще один медленный, хриплый вдох, и между нами воцаряется тишина.

Что произойдет, когда она просто… перестанет дышать? Когда это затянувшееся молчание превратится в обычную тишину?

К горлу быстро и стремительно подступает ком, голова идет кругом. Я пытался метать гром и молнии. Пытал. Спорил. Отрицал. Но сейчас, в этой тишине, которую наполняют только хрипы Риссы, правда осуждающе смотрит мне прямо в лицо.

Она умирает.

Да, она умирает. С тех пор, как ей в грудь вонзили тот кинжал. С тех пор, как я отнес ее в лазарет. Она его уже не покинет. А я больше никогда не подержу ее в объятиях.

Каждый раз, когда я сидел у постели Риссы, смерть накрывала ее все больше и больше, как саван.

Я не хотел этого видеть, но нельзя отрицать, что инфекция из ее раны распространилась по всему телу. Будь она моим солдатом, я бы уже сообщил эту весть ее семье, отправил бы послание, чтобы они готовились к худшему.

Но Рисса не солдат. Она не поступала на военную службу, чтобы вершить насилие, и не планировала умереть от клинка. Она должна была умереть в преклонном возрасте и после того, как заполучит желаемое. То, чего она хотела сильнее всего.

Независимость.

Она хотела уехать. Уехать как можно дальше, чтобы убежать от своего прошлого, жить и не быть никому обязанной. Без необходимости обслуживать, лелеять или ублажать всяких тупиц, чтобы заработать денег, как ей приходилось делать годами. Я был эгоистичным ублюдком, который попросил ее остаться. И вот к чему это привело.

К клинку, который пронзил ее сердце, и инфекции, пожирающей заживо.

– Я даже гребаного желтого колокольчика не смог тебе принести…

Она назвала меня своей ошибкой. Сказала, что между нами ничего не может быть. Может, это правда, поскольку в моей жизни и не было правых поступков. Но когда Рисса меня поцеловала, это показалось мне чертовски правильным.

В мире, полном ошибок, я хотел одного.

Я прижимаю палец к ее запястью, чувствую слабый пульс, и это меня чертовски злит. Я перевожу взгляд на чистое окно, как будто могу взглянуть на богов.

– Только не она, – рычу я на них. – Еще нет.

Эта молитва яростная, но я, черт подери, вообще не молюсь. Даже не знаю, верю ли я в богов. Но если эти самодовольные боги есть там, на своем простом небе, тогда меньшее, что они могут, – это спуститься сюда и помочь этой удивительной женщине, которая не заслуживает смерти.

– Ей нужно больше времени, – говорю я им. – Нам нужно больше времени.

Я думал, времени у нас предостаточно.

– Просто дайте его, – рявкаю я. – Я в жизни ни о чем не просил. Просто дайте нам время.

Я жду и слушаю. Смотрю в окно. Но ничего не происходит. Ни вспышки молнии, ни раската грома. Рисса не открывает глаза.

Холжат хочет, чтобы я подготовился. Попрощался.

Но как смотреть на ее кончину, когда мы едва только начали налаживать отношения?

Я перевожу взгляд на ее потрескавшиеся и бледные губы. Между светлыми бровями залегла складка, словно каждый вдох причиняет ей боль.

Я чувствую ту же боль в груди.

Они проникает в самое нутро. Пронзает вместе со следующим затрудненным хрипом. Услышав, как замедляется ее дыхание, словно Рисса готова сдаться, я чувствую, что эмоции рвутся из меня, как набивка из лопнувшего шва.

Я никогда не был склонен к слезам. Никогда не давал выплеснуться чувствам. Даже на поле боя, когда бок о бок со мной гибли мои солдаты. Но сейчас, в эту минуту, у меня из горла рвется яростный, полный горя всхлип, а глаза застилают слезы.

Я наклоняюсь и целую ее в горячий лоб, а потом прижимаюсь головой к ее голове и в муках закрываю глаза.

– Ты должна проснуться, – убеждаю я, чувствуя муку в своих словах. Доказательство моих страданий капает на ее розовую рубашку. – У нас должно быть время, чтобы совершать ту ошибку снова и снова, пока ты бы не поняла наконец, как это правильно.

Но время, как и боги, ни хрена меня не слушает.

Потому вместо них слушаю я, ведь это единственное, что я могу. Я слушаю каждый ее вдох, который дается все труднее и труднее. Слушаю все, что так и не смог сказать.

И слушаю, как прощаюсь с ней, чему она, черт подери, так никогда уже не внемлет.

Царица Малина

– Малина, сядь прямо. Право, неужели это так сложно? – одергивает меня отец.

Поразительно, как ему удается говорить, едва шевеля губами.

Поразительно, как удается выразить словами гнев с совершенно невозмутимым лицом.