Он остановился, взявшись за дверную ручку, и снова повернулся ко мне. Мы глядели друг на друга один затянувшийся миг. Я столько всего хотела сказать ему, но не знала, с чего начать. Он чувствовал то же притяжение между нами? Эту граничащую с нездоровой фиксацию? Он наблюдал за мной на работе, так что можно было предположить, что да. Но мне нужно было знать, без тени сомнения, что та же самая жажда, которая переполняет меня, одолевает и его.

Он кивнул в последний раз, нагнулся, чтобы почесать Фреда за ухом, и ушел. Я смотрела ему вслед еще очень, очень долго, прежде чем удар пушистой головой в голень и протяжный вой не вывел меня из задумчивости.

Я подняла Фреда и зарылась в него лицом.

– Надо было назвать тебе Бенедикт^[2], маленький ренегат!

Он заурчал и начал мять мне волосы.

Через двенадцать часов меня разбудил шум. Мне показалось, что хлопнула дверь, но скорее всего мне просто приснилось.

Я перевернулась на другой бок и уже собралась спать дальше, когда на мою голову обрушились последние 48 часов. Массовая стрельба. Безликий взламывает мою машину. Я забираюсь на пассажирское сиденье, хотя от такого решения любой адепт фильмов ужасов заорал бы на свой телевизор. И все же вот она я, до сих пор живая. Либо я очень фартовая сучка, либо инстинкт, подсказывавший мне, что я вне опасности, был прав.

Я была более чем уверена, что последнее. В конце концов, я была знакома с опасностью. Очень близко. Мы с ней встречаемся каждый день. Только за последнюю неделю мне довелось заблокировать удар одного пациента, увернуться от грязных лап другого и бессчетное количество раз суметь сдержать язык за зубами, когда меня нещадно материли. Мои инстинкты были так вымуштрованы, что я не помнила последнего раза, когда кто-то застал меня врасплох. Я всегда это чуяла – знала, какого пациента стоит опасаться. Сейчас кому-то удавалось меня тронуть, только если я была чем-то очень занята или стояла спиной.

У большинства моих коллег было то же шестое чувство. Единственным исключением являлась Бринли, потому что была совсем новенькая. Но и она потихоньку училась, так что если она задержится, то через месяц или два станет такой же закаленной, как и все мы.

Я просто вела к тому, что была на 98 % уверена, что Безликий не хотел мне навредить. Оставшиеся 2 % должны были меня беспокоить, и так и было, но, к сожалению, они и добавляли некоторую волнующую остроту в наше взаимодействие. Эта крошечная погрешность еще больше усиливала мое желание, в точности как шанс быть пойманными делает секс на публике таким веселым.

Прошлой ночью он спросил, хочу ли я, чтобы он снял маску и разрушил фантазию, и мне пришлось сжать зубы и отвернуться к окну, чтобы не заорать: «НЕТ!!!» Потому что вдруг бы он это сделал и весь этот дикий восторг испарился? Мне нужна была маска, чтобы чувствовать себя живой. Нужен был нож в его руке, чтобы напоминал мне о том, насколько драгоценна моя жизнь и как мне повезло жить ее.

Единственное, что еще сильнее могло повысить градус, – это втайне узнать, кто он такой, но держать это при себе. Мысль о том, чтобы перевернуть игру, вломиться в его дом и установить свой собственный набор камер, чтобы поглумиться над ним в ответ, была почти так же волнующа, как и быть оттраханной безымянным незнакомцем.

И да, я очень четко понимала, насколько долбануто это звучало.

Я вздохнула, перевернулась на спину и попыталась понять, как я пришла в эту точку. Я просто переработала или эта тьма таилась во мне годами, ожидая возможности выйти на свет и развернуться?

Нет, сказала я себе. Большинство членов моей семьи были законопослушными гражданами. Было только одно исключение, но я предпочитала его не считать.

Это, вероятно, было вызвано травмой, так что мне действительно стоило взять двухнедельный отпуск. Больше, чем по одной причине. Я только что проснулась после долгого глубокого сна, но если бы мне не надо было снова явиться на работу через несколько часов, я бы легко проспала до конца ночи.

Я подам заявление на отпуск, как только в больнице все устаканится, сказала я себе.

То есть… Никогда? – пришла в ответ непрошеная мысль.

Я покачала головой. Почему мне всегда обязательно так делать? Откладывать заботу о собственном ментальном здоровье и ставить благополучие всех остальных выше своего? Я знала, что сказала бы мой психотерапевт: я все еще пропускаю через себя мамину смерть и виню в ней себя. После стольких лет усилий, с которыми я старалась оправиться от ее потери, вина все еще держала меня за горло. Я не могла спасти маму, но каждая спасенная на работе жизнь дарила мне чувство, что я хотя бы спасла чьего-то любимого.

Я села в постели и уронила голову в руки.

– Больница не рухнет, если ты решишь взять две недели оплачиваемого отпуска, – сказала я себе. – С Таней и Сетом и с остальными медсестрами и медбратьями всё будет в порядке.