— Гуннар, — выдохнула я, пытаясь найти одеяло, чтобы укрыться. Пот исчез и сменился холодом, таким глубоким, что я чувствовала, как он распространяется по моим костям.

— Ты не предназначена для трона Васгара, — сказал он.

А потом он, мужчина, который снял с меня всю одежду, целуя каждую обнаженную часть тела, натянул одеяло, как будто ему надоело смотреть на меня.

— Я женюсь на этой проклятой наследнице, — сказал он и натянул тонкие шелковые пижамные штаны, которые надел для похода в мою комнату. — А ее деньги спасут страну и укрепят мой контроль. А что до тебя…

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я вскочила с кровати, прижимая простыню к груди. Мое сердце разбилось на тысячу осколков.

— Ты вернешься на работу в ООН и уберешься к чертовой матери из этой страны, даже если мне придется самому тебя туда доставить.

— Мне не нужна эта работа, Гуннар.

— Послушай меня, Бренна. — Он склонился над кроватью. — Слушай очень внимательно, потому что я больше не буду этого повторять. — Его глаза блуждали по моему лицу, словно разрывая на части каждый кусочек меня для препарирования и уничтожения. Мои розовые щеки. Мои очки. Мои голубые глаза. Мои густые брови. Мои длинные светлые волосы.

— Живи своей жизнью, — сказал он. — Выйди замуж за какого-нибудь хорошего человека и живи хорошо. — То, как он произнес слово “хороший”, прозвучало осуждающе. — А то, что твоя крестьянская мать вышла замуж за моего отца, станет примечанием в твоей истории. История, которую рассказывают на скучных званых обедах.

И он ушел. Гуннар только что ушел, а я стояла в своей спальне во дворце, который только начал ощущаться как дом, и мне было слишком больно, чтобы плакать. Я была разбита, чтобы рыдать. Я могла только с большим усилием заставить свое сердце биться.

21

Тогда

Бренна

Я не звонила, чтобы получить свою работу обратно. В моем потрясенном, разъяренном состоянии я не могла даже представить себе этот разговор. И я была уверена, что Гуннар извинится. Прошел день, а я его не видела, и в ту ночь я ждала в своей комнате, уверенная, абсолютно уверенная, что моя дверь со скрипом откроется, и он войдет, раскаиваясь и беспокоясь обо мне.

Но в ту ночь моя дверь оставалась закрытой.

И на следующую ночь.

И целую неделю.

И тогда, наконец, я набралась смелости прокрасться в его комнату, которую обнаружила запертой. И я знала в сломленных уголках моего тела, что он сделал это намеренно. Он запер меня. Я постучала, и после долгой паузы дверь открылась. Гуннар стоял там, холодный и отстраненный, и я знала, знала, что это бесполезно. Он уже возвел стены, чтобы не пускать меня.

Запер все двери.

— Не делай этого, Бренна, — сказал он, и я никогда в жизни не чувствовала такого отчаяния. Такой некчемной.

— Я просто хочу поговорить.

— Ты получила работу обратно? — Я не ответила. — Получила? — рявкнул он, и я испуганно покачала головой. И мне пришлось смириться с тем, что не имеет значения, любит ли он меня или хочет ли быть со мной.

Гуннар собирался подчиниться тому, что требовали от него его отец и эта страна, даже не видя, что еще он может иметь.

— Возвращайся на работу, — сказал он и захлопнул дверь.

И на мгновение меня утешило чувство жалости к нему. Ощущение себя чуть выше него.

Но это продолжалось недолго.

***

— Что с тобой? — спросила мама, когда я вошла в столовую завтракать. Было позже, чем обычно, и я не обращала внимания, иначе не осмелилась бы войти в комнату или к маме, чей орлиный глаз видел все. И она не могла удержаться от комментариев.

На улице шел дождь, и это было прекрасно. В небе за высокими окнами клубились серые облака, извергающие капли дождя.

— Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо, мама, — сказала я, беря свой кофе и садясь на свое обычное место за столом. Стены были увешаны портретами членов королевской семьи, жившими сотни лет назад. Я чувствовала, что все они смотрят на меня. Осуждают меня.

Но никто из них не был счастлив так, как моя мать.

— Тебя убьет, если ты будешь пользоваться губной помадой? — Она понизила голос, хотя в комнате с нами никого не было. — Подходящий базовый гардероб?

— И тебе доброе утро, — сказала я, придвигая стул так, что тяжелый еловый стол впился мне в живот. На мне был длинный свитер поверх леггинсов — на самом деле же это была защитная палатка. Скрывающая все мои недостатки. Мама с десяти лет надевала на меня синтетику и пояса и не понимала, почему я предпочитаю дышащие вещи.