— Спасибо, что убедил меня прийти сюда. — Перл закрыла глаза, и глубоко вздохнула. — Я так рада, что наконец показала тебе эту часть своего мира.
Я обнял девушку за плечи, притягивая ближе:
— Сегодня никакой овсянки или хлопьев. Я хочу сходить в магазин, мимо которого мы проходили по пути сюда, и купить бекон, яйца и смесь для блинов. Бабушке понравится?
— Она будет в восторге. — На её прекрасном лице расцвела улыбка. — Но это значит, что ты поможешь мне готовить?
Я рассмеялся.
— Я собираюсь посидеть с бабушкой на диване и выслушать все о твоих шалостях из прошлого, чтобы потом безжалостно дразнить тебя.
Пока Перл смотрела на меня, её улыбка стала более эмоциональной, и в конце концов она прижалась к моей груди, обхватив меня руками и крепко обняв.
Ей не нужно было ничего говорить.
Я чувствовал каждое слово в её объятии.
Тридцать четыре
Керри
Я едва могла назвать это кроватью.
Тонкая, набитая чем-то похожим на древесные опилки, без какого-либо покрытия или простыни, и почти без защиты от цементного пола.
Это было не единственное, что здесь было ужасно.
Здесь не было ни отопления, ни естественного света.
Только лестница, цемент, ведро и моя кукла — Беверли, так я её назвала.
Несмотря на весь этот ад, я была хорошей девочкой.
Я старалась изо всех сил быть такой.
Когда он надевал на меня белое платье с широкими бретелями, я сдерживала слёзы. Они текли внутри, но не снаружи.
Как и крики, которые сотрясали меня изнутри.
Как слова, которыми я хотела его обозвать.
Как слюна, которую хотела плюнуть ему в глаза.
Рональд награждал меня за хорошее поведение.
Он приносил мне книгу.
Я читала её снова и снова.
И когда я снова была хорошей, он давал мне новую.
Хотя иногда это была книга, которую он уже давал мне раньше.
Именно тогда я хотела вести себя особенно плохо.
Но не смела.
Когда Рональд давал мне книгу в мягкой обложке, она всегда была потрёпанной. В некоторых не хватало страницы или двух. Углы были загнуты.
Я гадала, кто это сделал.
Были ли у этого человека дела — глажка, готовка, поход по магазинам — и поэтому он откладывал книгу, возвращаясь к ней гораздо позже.
Я была уверена, что их не одевали в белые платья.
Уверена, что их не держали в чёртовом подвале.
Иногда Рональд был ещё более щедрым и приносил сумку, в которой не было белого платья, а была чистая одежда, чтобы я могла переодеться.
Ведро с водой и немного мыла.
В такие дни я купалась.
Я окунала голову в ведро после того, как вымыла тело и намыливала свои жирные волосы, пытаясь избавиться от грязи.
Ожидая почувствовать облегчение, отличное от постоянной грязи и боли.
Но оно никогда не приходило.
Чистоты больше не существовало.
Я могла переодеваться, мыться, мочить голову, но всё равно чувствовала себя грязной.
И он всё равно фотографировал меня, несмотря на то, насколько я была отвратительна.
Когда я была одета в белое, Рональд заставлял меня позировать.
Улыбаться.
Поворачивать голову, как будто я была моделью из журнала.
Я не знала, сколько фотографий он сделал.
Не знала, что Рональд с ними делал.
Я ничего не знала… как много времени прошло.
Но я могла догадаться.
Когда мои ногти отросли настолько, что я могла их грызть, я предположила, что прошла неделя.
Когда у меня начались месячные, я поняла, что прошёл месяц.
Вот чем стала моя жизнь: грызть ногти и месячные.
И игры, которые я пыталась забыть.
И отсутствие голоса.
Прошло так много времени, что я забыла, как говорить.
Когда Рональд разрешал мне отвечать, мне не позволялось говорить громче шёпота.
Я даже не могла сказать ему, как сильно голодала, как отсутствие регулярных приёмов пищи заставляло моё тело худеть.
У меня кружилась голова.
Я была уверена, что вижу то, чего не было.
Беверли поднимала свою набитую ватой руку.
Беверли махала мне.
Беверли кричала:
— Прекрати!
Ей было больно.
Она нуждалась во мне.
Я прижимала куклу к себе, обнимая, пытаясь утешить её — так же, как Беверли делала со мной много раз.
«Всё в порядке».
«Мы справимся с этим».
Она молчала.
Не двигалась.
А потом я услышала:
— ТВОЮ МАТЬ!
Я сжала её крепче.
«Моя бедная Беверли».
Я бы сделала что угодно, чтобы ей стало лучше.