Вместе с ней в помещение врываются ароматы душицы, валерианы и корней лекарственного имбиря, фасовкой и упаковкой которых она занималась весь вечер.

— Ты так любезна, — говорю я, приподнимаясь на подушках.

Ингрид садится на край моей кровати, подает чай и оглядывает комнату, погруженную в полутьму с тех сторон, куда не льется свет ночника. Цвет ее глаз меняется с коричневого на жемчужно-серый, точно также, как обычно меняется цвет опала на ее перстне, когда она печалится или злится. Взгляд тети буквально кричит о безмерной тоске по прежним временам и беспечной молодости — в компании моей мамы, разумеется.

— Как же ты тут ночевала одна, детка? — Ее обычно звонкий, заливистый голос сейчас звучит глухо.

Я делаю глоток ароматного напитка и ощущаю специфичный мускатный привкус на языке — дягиль.

— Мне было не страшно. — Признаюсь я, удивляясь самой себе. — И кстати, даже бессонница отступила.

— Это все Реннвинд. — Замечает она. Качает головой, и ее кудрявые волосы, рассыпаются по плечам, будто хрупкие колосья пшеницы. — Место силы.

— Ты о природе здешних мест? Она тебя вдохновляет? — Мои пальцы обнимают пиалу и согреваются от ее тепла.

— Здесь особая земля. — Улыбается Ингрид. — Она раскрывает скрытые таланты. Потому и люди здесь живут особенные. — На ее щеках отмечаются глубокие озорные ямочки. — Не все, конечно, но скоро ты все увидишь и сама поймешь.

Я делаю еще глоток.

— Ты говоришь загадками.

Тетя кивает.

— Просто ты — особенная, Нея.

— Почему? — Хмурюсь я.

Ингрид, нежно улыбнувшись, гладит меня по плечу.

— Есть вещи, которые не расскажешь словами. Ты должна сама понять. Этот город сам тебе все объяснит.

— Хм. — Мой взгляд погружается в напиток, в котором танцуют крошечные чаинки и мельчайшие части соцветий. — Это как-то связано с моими снами? Они что… пророческие?

Тетя снисходительно вздыхает.

— Иногда сны — больше, чем просто сны.

Она принимает из моих рук пиалу и ставит на столик.

Я чувствую, как ее руки заботливо подтыкают одеяло, вижу ее лицо — как через мутное стекло, вижу перстень — опал становится почти белым. И мне так хорошо. Никакой бессонницы, я просто медленно погружаюсь в убаюкивающий сон.

Шкатулка с красным бархатом на потертой столешнице, слабый свет через винтажное окно, закругленное сверху, скамья с каменным основанием — точно как в парке, и черный кот, лениво ступающий по ней своими мягкими лапами.

Я не знаю, что это за место, но мне тут хорошо.

Сажусь на качель, обхватываю пальцами цепи и раскачиваюсь. Вдалеке желтый диск садится за острый гребень черной горы, и закат разливается красным: кажется, будто солнце поранилось и источает кровь. Так много крови, что она растекается, затапливая горизонт и окрашивая собой макушки вековых елей.

А потом я вижу лицо Сары.

Она расплетает волосы и вынимает приколотые ниже пробора сиреневые пряди. Кладет на стол фенечки, браслеты, часы — все, кроме тонкой красной нитки, та остается с ней. Я вижу, как она кружится, словно в безумном танце, и ее фиолетовое платье кружится куполом вокруг ее ног.

А затем оно вдруг превращается в лес. Глухой, темный, высокий — без конца и края. Где-то над головой кричит ворон, и этот крик точно зов. Я срываюсь с места и бегу на него. Куда — сама не знаю. Бегу, пока не замечаю мелькающее впереди желтое пятно. Что это? Оно движется быстро, и мне его не догнать. Но в этот момент я запинаюсь и падаю на землю. Поднимаюсь, чтобы рассмотреть найденное в траве, и в свете луны вижу красную лаковую туфельку.

— Стина? — Шепчу я, вглядываюсь в тьму.

Это она, та пропавшая девушка.

— Стина! — Кричу, вставая.

Но беглянка движется быстро, а затем из чащи раздается душераздирающий крик.

И я просыпаюсь.

В школу я прихожу с ощутимым волнением. Чем бы ни были эти сны, мне нужно поговорить с Бьорном, чтобы все выяснить. Если он не захочет рассказывать правду, я поведаю всем в школе о том, что видела.

— Сара! — Машу рукой, едва завидев на пороге новую знакомую.

— А, привет. — Она поднимает на меня взгляд. — Как дела, Нея?

Ее смуглое лицо выглядит усталым, а глаза покраснели и слезятся.

— Все нормально, а у тебя? — Интересуюсь я. — Плохое утро?

Мы вместе идем вдоль коридора.

— В ближайшее время никаких кладбищ, — вздыхает Сара, — всю ночь снились кошмары. Жуть какая-то.

— А мне снилась ты.

— Правда? — Девчонка скептически хмурится.

— Ага. — Улыбаюсь я, поправляя лямку сумки.

— И что я делала в твоем сне?

— Танцевала.

Сара морщится:

— Уж лучше кошмары.

И мы смеемся.

— А какой у тебя урок? — Спрашиваю я.

— Музыка. — Ее передергивает.

— А у меня домоводство.

— О-о-о… — Многозначительно тянет она.