Но та хватает ее за руку, а затем валит на пол. Схватка продолжается недолго, но ребенок успевает отбежать и спрятаться в уголке. На ее футболке в области груди расплывается маленькое красное пятнышко. Она хлопает глазами, с ужасом глядя на отлетевший в сторону и упавший на пол окровавленный нож.

— Ингрид! — Орет Карин.

Но тут же получает знатную оплеуху. Ее голова отлетает назад и возвращается.

— Она хотела меня убить! — Ошалело бормочет Карин. Переводит взгляд на девочку, забившуюся среди коробок с вещами, и ее глаза сужаются. — Она приходит во сне, чтобы убить меня! — Тычет пальцем в ребенка и снова начинает вопить: — Она — зло! Зло!

Ингрид встает, подбирает нож и выставляет перед собой лезвием вперед.

— Я вынуждена позвонить в полицию, Карин. — Произносит, тяжело дыша. — Прости. Так будет лучше для всех.

Светлая гостиная.

— Тебе нравится? — Улыбается Ингрид. — Мы будем здесь жить.

— А мама? — Девочка поднимает на нее полный грусти взгляд.

Женщина достает из кармана кулон на серебряной цепочке, вешает ей на шею и застегивает.

— А мама вернется, когда ей станет лучше. — Затем сажает ребенка на высокий стул, достает расческу, распускает ей волосы и расчесывает их. — Больше никаких косичек, они только сдерживают твою силу.

— Мама говорит, прическа должна быть опрятной. — Раздумывает девочка. — Хорошие девочки заплетают красивые косы.

— Мама тебя совсем не знает, детка. — Улыбается женщина, водя гребнем сверху вниз, сверху вниз. — А тетя Ингрид знает.

Воспоминание растворяется.

Теперь я в лесу.

Туман меж сосен густеет и шевелится. Опасность становится практически осязаемой: ощущается в дыхании ветра, в прохладе, в шуме ветвей и серой грязи под ногами, испещренной отпечатками крупных лап.

Я делаю шаг, и что-то за деревом сопит и щелкает. Что-то хрустит сухими ветками и листвой. А затем отделяется тенью и выходит под первые рассветные лучи.

Это Ингрид. В том же одеянии, в каком была прошлой ночью. Только ткань местами разодрана и покрыта бурыми разводами. Ее волосы вываляны в грязи и висят сосульками, на плече рваная рана. Сейчас она в человеческом обличье, но из-под юбки, точно змея перед броском, взвивается длинный хвост.

Ее удивительная красота, пленявшая всех мужчин без разбора, теперь выглядит отталкивающе.

— Видишь, что ты наделала? — Говорит она, двигаясь плавно меж деревьев и касаясь изящными пальцами стволов. — Обрекла меня на боль и скитания. — Поворачивается ко мне раненым плечом, давая подробнее рассмотреть повреждения. — Но я прощу тебе, Нея, твою неблагодарность. — Ее лицо озаряется нежной, снисходительной улыбкой. — Ты не виновата в том, что унаследовала куриные мозги своей матери, так? Это не твоя вина. — Качает головой. — Да и мне следовало быть с тобой откровенной с самого первого дня. Так мы избежали бы ненужных недоразумений.

— Ты так это называешь? — Не узнаю я свой осипший голос. — Недоразумения?

Ингрид ступает босыми ногами по траве, ставит ноги в одну линию, медленно склоняет голову, ловким движением откидывает волосы. С такой грациозностью двигаются танцовщицы балета, а не хладнокровные убийцы.

— Давай все исправим, Нея. — Сладко напевает она. Ее голос звучит мелодично, напевно, точно переливы десятков колокольчиков. — Теперь они охотятся за нами обеими — самое время объединиться против врага. — Карие глаза вспыхивают. — Я ведь твоя любимая тетушка, помнишь?

Да. А еще ты лишила жизни того, кто мне был очень дорог.

— Я пришла, чтобы убить тебя, Ингрид. — Решительно и твердо сообщаю я. — Ты сама создала меня для этого. Помнишь?

Мои кулаки сжимаются. Не терпится вонзить пальцы в ее горло.

— Неужели, ты думала, что я, создавшая тебя, не смогу от тебя защититься? — Спрашивает она, прокручивая перстень на пальце. И вдруг разражается диким смехом. — Глупая девчонка! — Закатывает глаза, продолжая хохотать. — Ты никогда не найдешь меня! И никогда не сможешь причинить мне вред!

Довольно с меня ее самовлюбленной рожи!

— Разве? — Ухмыляюсь я.

И прежде, чем броситься вперед, ловлю в ее глазах испуг. А затем срываюсь с места, кидаюсь на нее, вцепляюсь руками в шею и…

В ошеломлении обнаруживаю себя лежащей на мокрой от росы траве. Вскакиваю на ноги и оглядываюсь вокруг. Никого. Но где-то по лесу еще разносится эхом ее смех.

— Ингрид! — Ору я, распаляясь от злости. — Ингрид!

Мой крик взмывает к верхушкам деревьев, листва начинает шелестеть, и тут я просыпаюсь. Вся в поту, на подушке, заляпанной слюной, а в лицо мне тычется носом Ханси.

— Боже… — Выдыхаю я.

И, поднявшись, обнаруживаю, что на улице уже рассвело.

«Значит, она жива. Значит, Ингрид жива» — гудит в голове.

— Доброе утро, — я обнаруживаю хозяйку дома во дворе.

Она колет дрова.