— Что бы там у тебя не случилось, ты все еще можешь сказать мне, и мы обратимся в полицию и опеку.

Перестаю жевать.

— Н-нет, спасибо. Не сейчас.

— Хорошо. — Она придвигает мне чашку травяного чая.

По спине бегут мурашки. Не думала, что буду так реагировать на этот напиток, но он теперь прочно ассоциируется с Ингрид. У меня до сих пор в голове не укладывается, как можно выращивать кого-то на убой. Ну, в смысле, как бойца отмщения. Воина в твоей личной войне.

Мы провели вместе столько лет, что я не сомневалась — Ингрид любит меня. Может, и не как собственное дитя, но уж точно испытывает теплые чувства. Нельзя же быть настолько двуличной, чтобы так хорошо маскироваться?

— Позволишь? — Безымянная благодетельница берет мою руку и переворачивает ладонью вверх.

— Уже почти затянулось. — Хрипло говорю я.

Но она качает головой. Рана достаточно глубокая — Сара резанула меня от души.

— Может попасть грязь, давай, обработаем. — Нежно говорит она.

Ей около сорока. Длинная темная коса, воинственная походка, мужская рубаха, грубые джинсы, ковбойские сапоги. Женщина, что не желает представляться, очень похожа на одиночку: у нее печальные серые глаза, а в доме не видно фотографий родных или детей.

— Спасибо. — Кротко отвечаю я.

И слежу за ее движениями, когда она обрабатывает мою рану антисептиком и накладывает пластырь.

— Вот так. — Она позволяет себе скупую улыбку. — Так куда ты направляешься?

— На юг. — Решаю не распространяться я.

— В километре отсюда станция, по утрам ходит автобус.

— Спасибо. — Опускаю взгляд.

Денег на билет у меня все равно нет.

— Могу тебя до нее подвезти.

— Я сама дойду. — Спешно отвечаю я. — Но спасибо.

— Как пожелаешь. — Она встает. — Ванная комната там, одежду я сложила на диване, постельное тоже.

— Благодарю.

После душа я расчесываю волосы пальцами и заплетаю косу. Зацепляю ее найденной на полке детской цветной резинкой: надеюсь, хозяйка сильно не рассердится. Одежда, которую она оставила, оказывается мне в пору. Забавная девчачья рубашка в розовую клетку, кроп-топ и льняные брюки цвета хаки. Этот комплект подчеркивает мою юность и беззаботность (если бы они у меня были).

Вечер я провожу на заднем дворе, сидя на качели и глядя на тлеющее на горизонте солнце. Нужно направить куда-то оставшиеся силы. Если не буду убивать, начну угасать. А убивать я не буду. Значит, времени у меня осталось не так уж много.

Когда темнеет, пёс провожает меня в дом. Идя по коридору, я замечаю табличку на одной из дверей: «Алис». Резные розовые буквы — точно заголовок из журнала для девочек-подростков.

Я так и не решаюсь войти без спроса. Возможно, на мне одежда этой самой Алис. Вряд ли, женщина без имени скажет мне, кем она ей приходится, и куда подевалась. Да и не мое это дело.

Я иду в гостиную и стелю себе на диване. Ханси укладывается рядом на пол. Встаю, чтобы взять со столика наручные часы — у них разноцветный пластмассовый корпус и электронное табло с таймером и будильником.

— Не кипятись, — прошу собаку, — я не собираюсь их воровать. Вот, смотри, кладу рядом с подушкой, чтобы смотреть на них ночью.

И только после этих слов Ханси кладет голову на лапы и закрывает глаза.

Я устраиваюсь на диване в позу йога и задумываюсь: не будет ли наглостью с моей стороны попросить у хозяйки дома еще и кроссовки? Идти пешком до Моненфлода в резиновых сапогах будет проблематично.

И не замечаю, как ко мне подкрадывается сон.

Белый олень стоит, не шевелясь. Лишь подрагивает одно ухо — он прислушивается. Тишина леса его настораживает, пугает, животное чувствует таящуюся среди кустов опасность. Понимает, что нужно бежать, но уже поздно — зверь оказывается быстрее: шипя, вытягивается в струну и наскакивает сверху.

Редкая сухая листва вихрем поднимается в воздух, и олень под тяжестью мохнатого охотника падает на едва прогретую весенним солнцем траву. Он оглушен, пытается сопротивляться, но силы не равны. Его молодое тело подрагивает, глаза блестят, запоминая лес, а затем закрываются.

Я проваливаюсь куда-то, а затем оказываюсь в том же лесу. Наблюдаю за этим словно со стороны. Так и есть: я — немой свидетель, пролистывающий картинки чужой хроники. Кто-то позволяет мне смотреть, и я смотрю.

Дым стелется над черными верхушками деревьев. Посреди поляны вьется костер. Капля крови падает в котелок, и бурлящее варево заходится шипением. Пахнет тлеющей хвоей, прелой травой и жженой костью.

— Это точно поможет? — Спрашивает темноволосая девушка, сидящая на коленях и держащаяся за живот. Она полностью обнажена и изнемогает от подступающих схваток. — Это спасет моего ребенка?

По ее лицу градом катится пот.