Из лёгких вырывается весь воздух. Я складываюсь пополам от боли, пытаясь дышать, бороться, делать что угодно, только не висеть в их хватке, пока чёрные точки танцуют перед глазами.

Пальцы мужчины впиваются в мои щёки, сжимая, пока челюсть не начинает пульсировать. Он притягивает моё лицо к своему, так близко, что я сквозь маску чувствую запах кофе и сигарет из его рта. Его глаза плоские и холодные, жестокие.

— Хватит задавать вопросы о Блэквелле, — он рычит, большой палец вдавливается в впадину под скулой.

Я пытаюсь вырваться, но его хватка лишь сжимается. Пульс стучит в ушах.

— Мы знаем, чем ты занималась. Звонки. — Он наклоняется ближе, его голос опускается до шёпота. — Твоя маленькая встреча с Мартином перед его... несчастным случаем.

Кровь стынет в жилах. Они следили за мной. Как долго? Дни? Недели?

— Блэквелл говорит, что ты умна. Достаточно умна, чтобы оставить это дело, — продолжает мужчина, отпуская моё лицо с лёгким толчком. — Это предупреждение. В следующий раз мы будем не такими нежными.

Я выплёвываю кровь на мостовую, разбитая губа горит.

— Передай Блэквеллу, что я его не боюсь.

Один из мужчин фыркает. Третий — тот, в кого я выстрелила перцовым баллончиком, — достаточно оправился, чтобы присоединиться к напарникам, его глаза красные и слезящиеся, но прикованы ко мне с нескрываемой ненавистью.

Его взгляд падает на мою грудь.

— Что это?

Не успеваю среагировать, как его рука взлетает, хватая мамин кулон. Резким рывком серебряная цепочка срывается с моей шеи.

— Нет! — Я бросаюсь вперёд, отчаяние перевешивает осторожность. — Верни!

Он покачивает кулон, разглядывая его в тусклом свете.

— Теперь мой.

В этом кулоне — единственная фотография моих родителей вместе. Последняя вещь, к которой прикасалась мама перед смертью.

Я бросаюсь на него, пальцы тянутся к ожерелью.

— Это моё!

Боль взрывается в лице, когда очередной кулак обрушивается на мою скулу. От удара меня разворачивает, и я с размаху врезаюсь в припаркованную машину, зрение расплывается. Колени подкашиваются, но я отказываюсь падать, цепляясь за боковое зеркало для равновесия.

— И не думай обращаться в полицию, — говорит мужчина с моим кулоном, засовывая его в карман. — Для тебя это обернётся одними проблемами.

— В следующий раз это будет не просто предупреждение. — Он прижимает что — то холодное и металлическое к моим рёбрам — безошибочную форму ствола пистолета. — С любопытными журналистками в этом городе постоянно случаются несчастные случаи. Прямо как с твоими родителями.

Я пытаюсь дышать, боль в рёбрах спорит с яростью и страхом, бегущими по моим жилам. Пистолет вдавливается сильнее, угроза очевидна.

Дверь фургона с грохотом захлопывается. Шины визжат об асфальт, когда они уезжают, оставляя меня одну в темноте.

Я сворачиваюсь калачиком на холодном бетоне, обхватив рукой ноющие рёбра. Челюсть пульсирует. Кровь сочится из разбитой губы, солёная и тёплая на языке. Но физическая боль едва ощущается на фоне раздавливающей пустоты, растекающейся по груди.

Рука поднимается к горлу, пальцы нащупывают знакомую тяжесть маминого серебряного кулона. Кончики пальцев находят лишь голую кожу там, где должна быть цепочка.

— Нет, — я выдыхаю, и слово вырывается из горла сорванным шёпотом. Ожерелье пропало. Единственная физическая связь, что оставалась у меня с ней, кулон, который она носила каждый день до самого последнего.

Бетон впивается в ладони, когда я с трудом поднимаюсь в сидячее положение.

Я заставляю себя встать, опираясь на припаркованную машину, пока ноги угрожают подкоситься. Всего двадцать шагов до моей машины.

Сумка через плечо висит косо, ремень перекручен. Дрожащими пальцами я проверяю содержимое — моя записная книжка, флешка всё так же надёжно лежит во внутреннем кармане. По крайней мере, это они не взяли.

Я наконец добираюсь до своей машины, возясь с ключами, которые не желают сидеть ровно в дрожащей руке. Металл скребётся по замку, прежде чем попасть в скважину. Я плюхаюсь на водительское сиденье, захлопывая дверь с таким стуком, что он отдаётся эхом по всей ноющей спине.

В тишине салона события ночи обрушиваются на меня. Пальцы впиваются в руль, пока суставы не белеют, я изо всех сил пытаюсь сохранить контроль. Но горло сжимается, зрение заволакивается, слёзы подступают, горячие и настойчивые.

— Нет, — я качаю головой, моргая. — Никаких слёз. Не здесь. Не сейчас.

Я завожу двигатель, привычный рёв предлагает мизерное утешение. Часы на панели светятся 2:17 ночи. Улицы всё так же пусты, когда я выезжаю с парковочного места, вздрагивая, когда ремень безопасности давит на ушибленные рёбра.

Поездка домой проходит в тумане. Мышечная память ведёт меня по знакомым поворотам, пока разум проигрывает нападение на бесконечной петле. Кулон. Пистолет. Предупреждение. Мамин кулон.