— Позволь мне позаботиться о тебе, — шепчет она, её глаза потемнели от желания, пока она прижимается к твёрдости, выпирающей из моих брюк.

Несмотря на то, что каждая клетка моего тела кричит о разрядке, я отступаю, хватая её за запястья и убирая её руки. Желание пульсирует во мне так сильно, что мне приходится сделать глубокий вдох, прежде чем заговорить. Возможно, это самый идиотский акт самоотречения в истории человечества.

— Нет, — говорю я, и мой голос напряжён. — Это не обо мне.

На её лице мелькает замешательство.

— Разве ты не хочешь…

— То, чего я хочу, — обрываю я её, мой член пульсирует вразрез с моими словами, — не имеет значения. Это было нужно, чтобы показать тебе кое — что. — Например, то, что мне понадобится ледяная ванна и, возможно, терапия после этой маленькой демонстрации.

— Показать что? — спрашивает она, дрожащими руками разглаживая платье, её взгляд всё ещё скользит к выпуклости на моих брюках.

— Что контроль — это иллюзия, — отвечаю я, наблюдая за ней и меняя позу, чтобы ослабить давление на молнию. — Что ты думаешь, будто хочешь контролировать судьбу Блэквелла, но на самом деле хочешь переложить эту ношу на кого — то другого.

Её глаза сужаются.

— Это не…

— Итак... — я поправляю манжеты, словно мы только что завершили деловую встречу, а не интимную сцену на краю крыши. Словно я не переживаю самый мучительный случай сексуальной неудовлетворённости в истории. — Насчёт Блэквелла...

Она моргает, явно ошарашена моей резкой сменой темы.

— Что насчет него?

— Мой ответ всё ещё «нет».

Её выражение лица твердеет.

— Почему нет? Ты постоянно помогаешь людям добиваться справедливости.

— Я не знаю, что ты себе представляешь, Окли, но я не наёмник. — Я отступаю, создавая дистанцию между нами. — И Блэквелл — не просто кто — то. Он связан, защищён. Охотиться на него — самоубийство. И хотя у меня много сомнительных хобби, самоубийство в их число не входит.

— Так ты признаёшь, что всё — таки охотишься на людей, — напирает она, приближаясь ко мне. — Просто не на тех, кто может дать сдачи?

— Я никогда не говорил, что охочусь на кого — либо, — парирую я, даже восхищаясь её наглостью. — Но, гипотетически говоря, нацеливание на кого — то вроде Блэквелла привлечёт внимание, которое никогда не утихнет. Это было бы похоже на попытку прихлопнуть осу, будучи одетым в костюм из мёда и стоя посреди ежегодного съезда роя.

Она подходит ближе, её взгляд непоколебим.

— Так твой ответ — «нет»?

Я киваю.

— Очень жаль. — Она поворачивается к выходу с крыши. — Потому что я всё равно это сделаю. С тобой или без тебя.

Чёрт. Она действительно собирается это сделать. И она собирается умереть.

Часы на моём компьютере показывают 1:47 ночи, когда я наконец замечаю время. Редакция пуста вокруг, мой стол — единственный островок света в море тьмы. Я часами преследовала призрак Блэквелла через финансовые отчёты, теряясь в лабиринте подставных фирм и офшорных счетов.

— Чёрт, — бормочу я, сохраняя работу и выключая компьютер. Морган убьёт меня, если я снова усну за столом. В прошлый раз, когда она нашла меня, пускающей слюни на полицейский отчёт, она пригрозила установить раскладушку в подсобке и брать с меня арендную плату.

Я собираю записи в свою посыльную сумку, трижды проверяя, что флешка, которую оставил мне Зандер, надёжно лежит во внутреннем кармане. Тяжесть того, что она содержит — улики, которые могут уничтожить Блэквелла, — заставляет её казаться тяжелее, чем предполагают её крошечные размеры.

Мышцы протестуют, когда я встаю, затекшие от часов, проведённых сгорбившись над клавиатурой.

Двери лифта открываются в пустом вестибюле, мои шаги отдаются эхом от мрамора, пока я иду к выходу. Снаружи улицы пусты в обоих направлениях. Ни машин, ни пешеходов. Только лужи жёлтого света от уличных фонарей и отдалённый гул транспорта.

Я делаю глубокий вдох ночного воздуха и направляюсь к парковке, поправляя сумку на бедре. Звук моих ботинок по бетону кажется громким в тишине. Где — то вдалеке взвывает автомобильный гудок, заставляя меня вздрогнуть.

Бостон ночью превращается в другой город — с более резкими гранями, более глубокими тенями, с секретами, шепчущимися в переулках вместо конференц — залов. Дорога до парковки никогда раньше не казалась такой длинной.

Что — то щекочет затылок. То самое безошибочное ощущение, что за твоими движениями следят.

Я оглядываюсь через плечо. Ничего. Только пустой тротуар, тянущийся назад к стеклянным дверям «Бэкона».

— Ты вздрагиваешь от теней, Окли. Возьми себя в руки, — бормочу я, сжимая ремень посыльной сумки. Флешка со всеми этими уличающими данными о Блэквелле жжёт мне бедро, словно крошечный ядерный реактор.