Окли выходит на крышу отеля «Харрингтон» так, словно она им владеет, силуэт на фоне бостонского горизонта — темная богиня, обозревающая свои владения. Я наблюдал за ней неделями, и всё же от этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Она не знает, что я пришел на двадцать минут раньше, чтобы увидеть этот момент.

Ветер играет её волосами, пока она осматривается, её глаза скользят по пространству с тщательной точностью добычи, которая знает, что на неё охотятся.

И всё же, когда она пересекает крышу, обрамлённая сверкающим горизонтом Бостона, словно героиня нуарного фильма, мой мозг отключается, переходя к самой примитивной программе. Она бы чертовски великолепно смотрелась на коленях.

Дыхание застревает у меня в груди от этой мысли, резкой и непрошеной, а мой член напрягается в брюках, словно у него есть собственный разум. Я стискиваю зубы, загоняя мысль обратно в тёмный угол мозга, куда я уже затолкал все остальные грязные фантазии о ней.

На тридцать втором этаже над Бостоном огни города раскинулись под нами словно доска возможностей или карта места преступления — в зависимости от вашей точки зрения. Я использовал эту крышу и раньше. Однажды — для наблюдения за целью в здании напротив, в другой раз — чтобы покончить с коррумпированным судьёй, который считал себя неприкосновенным.

Но никогда — для этого. Никогда для чего — то, отчего у меня потеют ладони, словно мне снова тринадцать, и я приглашаю Мелиссу на танец, щеголяя неудачным сочетанием брекетов и голоса, ломающегося на середине фразы.

«Так, только без странностей», — инструктирую я себя. Пожизненная привычка, выращенная в пустых особняках, где разговор с самим собой был единственным доступным общением. «Просто будь нормальным. Что бы это ни значило».

Я выхожу из тени с театральностью придурка, которым и являюсь. Её плечи напрягаются, затем расслабляются, когда она узнаёт меня. Я снова в маске — чёрной и обтекаемой, закрывающей всё от носа и выше. Мой рот открыт, что кажется тактической ошибкой, когда она продолжает смотреть на него так, словно вычисляет точное давление, необходимое, чтобы прикусить мою нижнюю губу.

Нет ничего, чего я хотел бы больше.

— Я не была уверена, что ты придёшь, — говорит она, её голос несётся по ветру.

— Я всегда выполняю свои обещания. Её губы приоткрываются — ровно настолько, чтобы я представил, каково это — чувствовать их, скользящими вниз по моей груди и обхватывающими мой член, пока я вхожу в её рот.

Господи, я — ходячее клише мужской развращённости. Что дальше? Отправлю неприличное фото и назову её «деткой»?

Прекрати. Думать. Об. Этом.

Я переминаюсь с ноги на ногу, но это движение никак не облегчает давление, нарастающее в брюках. Маска, которую я ношу, кажется удушающей — не потому, что закрывает лицо, а потому что закрывает недостаточно. Она видит мой рот. Мою линию подбородка. То, как сжимается горло, когда я сглатываю. Она наблюдает за мной слишком пристально, и это разрушает каждую крупицу оставшегося у меня самообладания.

— Симпатичная маска, — говорит она, её губы изгибаются в лёгкую улыбку. — Это для анонимности или для драматизма?

— Маска служит нескольким целям, — говорю я, наклоняя голову так, словно у меня всё под контролем, а не вычисляю, сколько шагов потребуется, чтобы прижать её к ближайшей стене. — Защита личности, драматический эффект и поддержание мистичности. — Я наклоняюсь ближе, понижая голос. — Некоторые вещи лучше оставлять воображению.

Я не говорю ей, как благодарен за эту скрытность. Как маска прячет покраснение моих щёк. Пусть думает, что под ней скрывается нечто опасное, а не неуклюжий сталкер, который выучил её расписание вплоть до предпочитаемых перерывов в туалете.

Она смеётся, и звук пролетает сквозь меня, словно пуля, нашедшая цель. Когда этот смех направлен на меня, из — за меня — это словно кто — то включил схему, о которой я и не подозревал.

— Ты странный, — говорит она, изучая меня, словно я экзотическое животное, которое только что совершило нечто увлекательное.

— В курсе, — сухо отвечаю я. — Это часть моего обаяния.

— Да, это так.

Она делает шаг ближе, каблуки её ботинок отчётливо стучат по бетону. Её движения выверены, продуманы, но не несут в себе угрозы. Скорее, она пробует воду — проверяет, насколько может приблизиться, прежде чем я брошусь прочь. Спойлер: я не брошусь прочь.

— Зачем ты захотел встретиться снова? — спрашивает она, склонив голову. — В твоём сообщении не было конкретики.

Потому что я не могу перестать наблюдать за тобой. Потому что я начинаю гадать, не ты ли единственный человек на этой проклятой планете, кто способен понять меня. Потому что я опасно близок к тому, чтобы нарушить каждое правило, которое когда — либо соблюдал, лишь бы ты оставалась на моей орбите.