— У меня заканчиваются симптомы. — Кэллоуэй звучит искренне огорчённым. — Я уже и трясся, и блевал, и бился в конвульсиях. Я ползаю по полу лобби, издавая нечеловеческие звуки, но люди начинают задавать вопросы. Существует лишь ограниченное количество способов интерпретировать «загадочную болезнь», прежде чем это станет банальным.

— Можешь выиграть нам ещё времени?

В наушнике раздаётся вздох с шипением. — Полагаю, могу перейти к судорогам, но это уже так в прошлом сезоне. Все ждут судорог.

— Твоя творческая целостность восстановится, — успокаиваю я его. — Просто продержись ещё немного.

— Ладно, — фыркает он. — Но я хочу, чтобы было зафиксировано: я иду на компромисс со своим видением. Это равносильно тому, чтобы продаться и сниматься в рекламе.

Я возвращаюсь в паническую комнату, где Торн продолжает работать, его выражение лица не изменилось, но на лбу виден лёгкий блеск пота — первый признак усилия, который я когда — либо у него видела.

— Офицер обезврежен, — докладываю я, заглядывая через его плечо. К электронному устройству теперь подключено больше проводов, а на маленьком экране бегут цифры. — Как продвигается?

— Это Гертман девятой серии, — говорит Торн, словно это всё объясняет. Когда я не реагирую, он добавляет: — Последнее слово техники. Сконструирован, чтобы выдерживать всё, кроме взрывчатки военного класса.

— Но ты можешь его открыть?

— Ничто созданное людьми не является безотказным, — говорит Торн, возвращаясь к работе.

— Сколько ещё? — не могу удержаться от отчаяния в голосе.

— Спешка в точной работе редко приводит к хорошему концу, — отвечает Торн, хотя его движения кажутся теперь более быстрыми. — Двадцать минут, возможно, меньше.

— У него вообще есть эти двадцать минут? — Я снова начинаю метаться, отсчитывая шаги, чтобы не закричать. Пять шагов в одну сторону, пять обратно. Паническая комната кажется такой маленькой.

Пятнадцать мучительных минут проходят, пока Торн работает, а я прохаживаюсь по комнате. Наконец его устройство издаёт серию гудков, и на его лице появляется удовлетворённое выражение.

— Отойди, — говорит он, отсоединяя провода и убирая инструменты в портфель.

Я встаю рядом с ним, когда он кладёт руку на ручку сейфа. Раздаётся механический щелчок, за которым следует шипение выходящего под давлением воздуха.

Дверь отъезжает в сторону.

— Зандер! — Я прорываюсь мимо Торна, врываясь в тёмное пространство.

Сейф оказался меньше, чем я представляла, с металлическими стеллажами вдоль трёх стен. И вот там, на полу, прислонившись к дальней стене, сидит Зандер. Его кожа отливает синевой, глаза закрыты, грудь едва заметно вздымается от поверхностных вдохов.

— Зандер! — Я опускаюсь на колени рядом с ним, беру его лицо в ладони. Его кожа холодная и липкая под моими пальцами. — Зандер, ты слышишь меня?

Его веки трепещут, но не открываются.

Я прижимаю пальцы к его шее, нахожу пульс слабым и частым. — Он жив, но почти не дышит.

Торн заходит в сейф, опускаясь на колени с другой стороны от Зандера. Он проверяет его зрачки с помощью маленького фонарика — ручки, затем прикладывает два пальца к его запястью.

— Гипоксия, — констатирует он. — Нужно немедленно вынести его на свежий воздух.

Вместе мы продеваем руки под плечи Зандера и вытаскиваем его из сейфа. Его голова безвольно болтается, и тихий стон вырывается из его губ — первый звук, который я от него слышу, и по моему телу разливается облегчение.

Торн достаёт из своего портфеля маленькую чёрную сумку и расстёгивает её. Его руки двигаются, извлекая компактный кислородный баллон размером не больше бутылки воды и прозрачную маску, присоединённую к тонкой трубке.

— Отойди, — приказывает он, даже не глядя на меня, пока накладывает маску на лицо Зандера.

Я тревожно кружу рядом, мои руки трясутся, пока я наблюдаю, как он поворачивает маленький вентиль на баллоне. Тихое шипение кислорода наполняет тишину.

— С ним всё будет хорошо? — Мой голос срывается на последнем слове.

— Мозг человека получает необратимые повреждения после четырёх — шести минут без достаточного кислорода, — отвечает Торн, снова проверяя пульс Зандера. — Сейф не был полностью герметичен. Так что, думаю, с ним будет всё в порядке.

Он что — то поправляет на баллоне.

— Его сатурация низкая, но не критическая. Он должен восстановиться без долгосрочных последствий.

Слово «должен» застревает у меня в груди, как заноза.

Зандер лежит без движения, если не считать слабого подъёма и опускания его груди. Его кожа всё ещё сохраняет тот ужасающий синеватый оттенок, губы почти фиолетовые. Я никогда не видела его таким уязвимым — этого человека, который так уверенно движется сквозь тьму, который научил меня держать нож, который убивал ради меня.