— Даже им, — сказал я ей. — Они могут быть богоподобными, но их можно убить. Они могут умереть.

Пенеллаф замолчала, когда в пустом коридоре появилась группа Леди в ожидании. Они смотрели на сады, говоря об Ритуале. Я все время поглядывал на нее, желая, чтобы она попросила выйти во двор.

— Ты рада присутствовать на Ритуале? — Спросил я, когда она замолчала.

— Мне интересно, — поделилась она. — До Ритуала оставалось всего два дня.

Два дня. Вместо того чтобы думать о том, что это значит на самом деле, я думал о ней. На Ритуалах все были в красном, и я представлял, что и Дева будет в таком же.

— Мне любопытно посмотреть на тебя. Ты будешь без вуали, — предположил я, поскольку на обряды все ходили в масках.

— Да, — подтвердила она. — Но я буду в маске.

— Мне больше нравится такая версия тебя.

— Версия меня в маске?

— Честно?

Я наклонил голову вниз, сохраняя низкий голос.

— Я предпочитаю ту версию тебя, которая не носит ни маски, ни вуали.

Слабая дрожь пробежала по ее губам, когда они разошлись в мягком выдохе — губы, как я отчетливо помнил, были невероятно мягкими. По моим венам разлилось тепло. Я отступил назад, прежде чем поддаться порыву и сделать то, что было бы совершенно неразумно.

Она прочистила горло, но, когда заговорила, в ее словах все еще чувствовалось манящее дыхание.

— Помнится, ты говорил, что твой отец был фермером. Есть ли у тебя братья и сестры? Есть ли в семье Лорды в Ожидании? Сестра? Или…?

Она сделала неглубокий вдох.

— Для меня есть только Йен, то есть, у меня только один брат. Я очень хочу увидеть его снова. Я скучаю по нему.

Йен.

Брат, который вознесся.

Тот, кто был в столице, где находился мой.

Я остыл.

— У меня был брат.

Я отвернулся. Иногда мне казалось, что это так. Был. В прошедшем времени. А иногда мне казалось, что я опоздаю. Что он будет потерян для меня прежде, чем я смогу освободить его, и его смерть, и вся его боль…

Это была моя вина.

Злость нарастала в груди, и сколько бы я не делал вдохов, боль оседала там с тяжестью сотни валунов. Малик не должен был…

Ощущение ее руки, лежащей поверх моей, повергло меня в шок. Я начал смотреть на нее, но она сжала мои пальцы, и… боги, этот простой жест утешения значил очень много. Давление в моей груди ослабло, боль отступила.

— Мне очень жаль, — сказала она.

Я сделал вдох, чтобы сказать, но он был более свободным и глубоким, чем все, что я делал за последние недели — может быть, месяцы или даже годы. Я моргнул, едва осознавая, что она больше не прикасается ко мне.

— Ты в порядке? — спросила она.

Мои брови сошлись, и я прижал руку к груди. В порядке ли я? Я чувствовал себя нормально. Даже хорошо. Легко.

Как будто я почувствовал покой.

КЕМ Я СТАНОВЛЮСЬ

Что-то манило меня, медленно вытаскивая из спокойной бездны сна в сознание.

Я лег спать рано, по крайней мере, раньше, чем обычно. Я не стал бы открывать старую книгу, которую взял в зале, где Пенеллаф брала уроки. Чистое любопытство заставило меня взять эту книгу — гораздо более тонкую версию истории Солиса, чем та, которую ее заставляли читать, но не менее безумную. Я не стал разглядывать тонкие трещины на потолке моей комнаты, которая была еще более скудной, чем комната Пенеллаф. Воспоминания о прошлом не всплывали в памяти в долгие темные часы ночи. Вместо этого я чувствовал себя… не совсем уверенно. Легче? Не обремененным? Расслабленным?

Умиротворенным?

В любом случае, как только моя голова легла на подушку, я заснул и остался в таком состоянии, чего не случалось уже несколько десятилетий. Я понятия не имел, почему, но я знал, что лучше не смотреть в рот дареному коню.

Эта штука пришла снова. Мягкое прикосновение к моей кисти, затем к руке. Прикосновение пальцев к моей коже. Затем произошло самое безумное. Я подумал о ней. Пенеллаф. О том, как она неуверенно прикоснулась ко мне в «Красной жемчужине». Ее тело с готовностью откликнулось, и я почувствовал, как ее рука обхватила мою. В полусонном состоянии в моей голове возникли образы ее пальцев, обвивающих гораздо более интересную часть меня. Мой член отреагировал на горячие мысли, затвердев от пульсирующей во мне похоти. Я застонал.

Боже, как я хотел…

— Хоук.

Этот голос. Это прикосновение. Это было не из моего сна, и это была не она.

Глубоко вдохнув, я уловил аромат терпкого лимона, когда открыл глаза. Пыль танцевала в лучах солнца, пробивавшихся сквозь щели в портьерах единственного окна. Повернув голову направо, я понял, что уже давно пора просыпаться.

Бритта сидела на краю моей кровати, ее тугие светлые локоны были распущены. Я перевел взгляд на свою руку, на которой лежала ее ладонь.