Мое сердце все еще колотилось.

— Мне кажется, что эта честь, которой тебя удостоили, имеет очень мало преимуществ. Тебе запрещено показываться на людях и выезжать за пределы замка. Ты даже не удивилась, когда жрица попыталась ударить тебя. Это наводит меня на мысль, что это довольно распространенное явление. Тебе не разрешается разговаривать с большинством, и с тобой не разговаривают. Большую часть дня ты сидишь в клетке в своей комнате, твоя свобода ограничена. Все права, которые есть у других, для тебя — привилегии, награды, которые, кажется, невозможно заслужить.

Она открыла рот, но лишь отвела взгляд. Я не мог винить ее за это.

— Итак, я не удивлюсь, если ты попытаешься избежать этой чести, — сказал я ей.

— А ты меня остановишь, если я это сделаю? — Спросила она.

Нет, черт возьми. Я бы придержал для нее дверь. Я напрягся. О чем я думал? Мое сердце бешено колотилось.

— А Виктер?

— Я знаю, что Виктер заботится обо мне. Он такой… такой, каким, я думаю, был бы мой отец, если бы он был жив, — сказала она. — А я — как дочь Виктера, которая так и не сделала вдоха. Но он бы остановил меня.

Остановил бы.

И я тоже, если она сделает это в ближайшие два дня. Мне нужна была она…

— Так что, ты бы сделал? — Спросила она снова.

Я не знал, как ответить, поэтому сказал правду.

— Думаю, мне было бы слишком любопытно узнать, как именно ты планируешь сбежать, чтобы остановить тебя.

Она слабо рассмеялась.

— Знаешь, я действительно в это верю.

Отбросив разговор в сторону, я сосредоточился на том, что было важно в данный момент, глядя на яркие краски сада.

— Она доложит о тебе герцогу?

— А почему ты спрашиваешь?

— Доложит? — Настаивал я.

— Скорее всего, нет, — ответила она.

Я ей не поверил.

— Она слишком занята Ритуалом. Все заняты.

Она выдохнула длинно и медленно.

— Я никогда не была на Ритуале.

— И ты никогда не пробиралась на него?

Она опустила подбородок.

— Я оскорблена тем, что ты даже предположил такое.

Я засмеялся, звук показался мне странным.

— Как странно, что я мог подумать, что ты, со своей богатой историей шалостей, способна на такое.

Она слегка усмехнулась.

Нет, улыбнулась.

Я не думал, что она действительно улыбается.

— Если честно, ты не так уж много пропустила. Там много разговоров, много слез и слишком много выпивки, — сказал я ей, думая об Ритуалах, которые я видел за время своего пребывания в Солисе. — После Ритуала все может стать… интересным. Ты же знаешь, как это бывает.

— Я не знаю, — сказала она.

Одна сторона моих губ приподнялась. У меня было ощущение, что она точно знает, что происходит после Ритуала.

— Но ты знаешь, как легко быть собой, когда надеваешь маску, — напомнил я ей. — Как все, что ты хочешь, становится допустимым, когда ты можешь притвориться, что никто не знает, кто ты.

— Не стоит об этом говорить.

Ее голос был задыхающимся.

Я наклонил голову.

— Никто не находится достаточно близко, чтобы подслушать.

— Это не имеет значения. Ты… мы не должны говорить об этом.

— Никогда?

Я ждал, что она ответит «да», но она не ответила, обратив свое внимание на внутренний двор.

Я знал, что у Пенеллаф нет проблем с тем, чтобы высказать мне свои мысли. Если бы она никогда не хотела, чтобы я поднимал эту тему, она бы так и сказала. Но дело было в том, что… это было не то, чего она хотела.

Я не думаю, что она хотела многого из того, что происходило вокруг нее, что происходило с ней.

Сердце снова заколотилось, и дрожь на затылке решила присоединиться к нему.

— Не хочешь ли ты вернуться в свою комнату?

Она покачала головой, отчего золотые цепи тихонько звякнули.

— Не очень.

— Может быть, ты выйдешь туда?

Я указал на улицу.

— Думаешь, там будет безопасно?

— Между нами говоря, я уверен, что да.

Снова появилась слабая ухмылка.

— Раньше я любила этот двор. Это было единственное место, где, не знаю, мои мысли были спокойны, и я могла просто жить. Я не думала и не беспокоилась… ни о чем. Я находила его очень спокойным.

— Но больше нет?

— Нет, — прошептала она. — Больше нет.

Ядро чего-то похожего на чувство вины зародилось в моем нутре. Я был причиной того, что она потеряла покой. Я только сейчас начал понимать, что у нее очень мало покоя. И это меня не устраивало.

И никогда бы не стало.

— Странно, что никто не говорит ни о Рилане, ни о Малессе, — продолжала она. — Как будто их никогда не было.

— Иногда вспомнить о тех, кто умер, значит столкнуться с собственной смертностью.

— Как ты думаешь, Вознесенным неприятна мысль о смерти?