— Я знаю о ней. Она часто сопровождает Келлу. Я не знал, что у нее есть способность прочёсывать разум. — Его челюсти сжались. — Она заглядывала в твой?

— Да, но сделала это настолько безболезненно, насколько это было возможно, — быстро сказала я ему. — И она солгала ради меня, Эш. Она увидела правду и солгала. — Беспокойство за богиню всплыло на поверхность. — Колис должен это знать сейчас. Надеюсь, с ней все в порядке.

— Если она лгала Колису, она знала, что делает, и, скорее всего, будет достаточно умна, чтобы скрыться, — заявил Эш. — Каллум не поверил, что ты Сотория, даже после этого?

— Нет, и причина, по которой он этого не сделал, та же, по которой он так близок с Колисом, — сказала я ему. — Каллум — брат Сотории.

Эш поперхнулся водой.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Не шучу. — Боги, разве я когда-либо шутила о таком. — Если ты думал, что все было запутано раньше? Подожди, пока не услышишь это.

— Отлично, — пробормотал Эш.

— В тот день, когда Колис увидел Соторию на скалах и напугал ее? Она собирала цветы для своей сестры Антеи. Каллум должен был быть с ней, но вместо этого путался с кем-то. Он чувствовал себя ответственным за ее смерть. — Я подняла руку. — Послушай, Каллум мне совсем не нравится, но он не виноват в смерти своей сестры. А Колис виноват.

— Согласен.

— Итак, Колис, будучи, возможно, наименее самосознающим существом во всех мирах, отправился к родителям Сотории, чтобы сообщить им, что он подал прошение Эйтосу о восстановлении жизни Сотории. — Я наблюдала, как Эш схватил мою руку и поднес ее к губам. Он поцеловал мою ладонь, затем опустил ее мне на колени, пока я рассказывала ему, как Каллум просил отвезти его к Сотории, чтобы он мог извиниться, и чем это для него закончилось, когда Колис объяснил, что он не может этого сделать. — Каллум перерезал себе горло.

— Черт, — он резко выдохнул.

— Да, и Колис… — Я покачала головой. — Боги, я слышала боль в его голосе, когда он говорил о том, как держал Соторию, когда она умирала, а потом сделал то же самое с ее братом.

— Кажется, тебя это беспокоит.

— Беспокоило. Беспокоит, — призналась я. — То, что случилось с Соторией и Каллумом — трагедия. И тогда Колис не был тем, кого мы знаем сегодня. Я не говорю, что тогда он был хорошим, — добавила я. — Очевидно, у него были навязчивые наклонности и очень плохие навыки общения. — Мои щеки раздулись от выдоха. — Но я не думаю, что он был чистым злом.

Эш ничего на это не ответил.

Это было понятно. Эш никогда не видел в Колисе ничего, кроме того, кого он знал.

— Колис не мог позволить Каллуму умереть, и он знал, что Эйтос не вмешается. Поэтому он сделал то, что было запрещено.

Эш резко вдохнул.

— Он дал жизнь?

— Он использовал свою кровь, чтобы Вознести Каллума, но он не демис, — сказала я, говоря о Вознесенных смертных, в крови которых недостаточно эфира — не как у третьих сыновей и дочерей. — И он не один из Вознесенных. Он даже не похож на других Ревенантов. Он тот, кем был до своей смерти. Но другие Ревенанты? У них нет желаний — ни крови, ни еды, ни сна, ни товарищества. Ими движет только потребность служить своему создателю. Колису. И это все.

— Вот почему смерть не может дать жизнь. Это издевательство над такими — просто бездушная, ожившая плоть и кости. — Гнев сжал уголки его рта. — Эти Ревенанты звучат как тип Гирма, — сказал он, и мои губы скривились при упоминании некогда смертных, которые либо добровольно вступили в вечное рабство после смерти, чтобы искупить прошлые грехи, либо отдали свои души богу или Первозданному после смерти в обмен на услугу. — Но более улучшенная версия.

— Да, я не думаю, что они кишат змеями, — пробормотала я, содрогаясь. — В любом случае, Колис не видит в этом ничего плохого. Он думает, что неспособность хотеть или чувствовать что-либо освобождает. — Я повернулась к Эшу. — Если бы во мне не было угольков жизни, могло ли это произойти, когда ты вознес меня?

— Нет. Я — Первозданный Смерти, но я не истинная Смерть. Моя кровь, вероятно, сделала бы то же самое, что и кровь любого другого Первозданного, — сказал он. Я не знаю, почему это меня успокоило, потому что в тот момент это было уже неактуально. — Колис когда-нибудь объяснял, почему Каллум другой?

— Он сказал, что Эйтос однажды сказал ему, что то, что создатель чувствовал в тот момент, формировало творение. — Я потерла кожу за ухом. — И он был прав. Это то, что создатель чувствует на самом деле — то, что реально и не может быть навязано силой. И все, что чувствовал Колис, возвращая Каллума к жизни, было реальным — отчаяние и горечь.

Мой желудок скрутило.