Мужчина поджимает губы и раздраженно выдыхает. Если он закатит глаза, мне, возможно, придется ударить его по лицу.

— Она? — повторяет он, по-моему, немного ехидно.

— Мариана.

Мужчина растерянно моргает, но быстро приходит в себя, разглаживая рукой галстук, а его лицо принимает нейтральное выражение.

— Вы удивлены, что она назвала мне свое настоящее имя? — Я чувствую себя как мачо и еле сдерживаюсь, чтобы не выпятить грудь, но вместо этого спокойно смотрю на него.

Он кладет руки на стойку и сверлит меня взглядом.

— Если бы вы знали ее так, как знаю ее я, вы бы тоже были удивлены. — Его взгляд скользит по моей кожаной куртке-бомберу к джинсам, затем поднимается к моим волосам, которые я расчесываю, проводя по ним пальцами. Его рот приобретает сморщенный вид чернослива. — Вы были бы очень удивлены.

Мне нравится, что он не пытается притворяться, будто не знает, о ком я говорю. И я не принимаю на свой счет то, что он явно считает Мариану слишком хорошей для меня. В этом мы с ним на одной волне.

Даже, несмотря на то что она международная воровка драгоценностей, разыскиваемая всей полицией.

Я выпрямляюсь, складываю руки на груди и улыбаюсь шире.

Он закрывает глаза и качает головой.

— Послушайте, приятель…

— Меня зовут Рейнард, — перебивает он. — Пожалуйста, не называйте меня больше никакими прозвищами. Для меня нет ничего хуже, чем ухмыляющийся американец, который обращается ко мне «друг», «приятель» или «братан».

— Не стоит злиться. И вообще, что вы имеете против американцев? Мы спасли ваши задницы во Второй мировой войне. Если бы не мы, вы бы все говорили по-немецки.

— Давайте не будем вступать в дискуссию об истории, мистер Маклин. Я никогда не вступаю в битву умов с безоружным противником.

Избегая остроты, которая, должен признать, хороша, я самодовольно говорю: — Значит, она рассказала вам обо мне.

Из кармана пальто Рейнард достает очки. С важным видом он надевает их и смотрит на меня сверху вниз.

— Не льстите себе. Я навел о вас справки.

Сейчас моя улыбка, должно быть, ослепительна.

— Но вы должны были знать мое имя, чтобы найти меня.

После паузы он говорит: — Я завидую всем, кто с вами не знаком.

— Скажите мне, где она.

Его раздражение ощутимо.

— Мистер Маклин…

— Я могу помочь ей, — настаиваю я, кладу руки на стойку и смотрю ему в лицо. — В какие бы неприятности она ни попала, я могу вытащить ее из них.

Рейнард долго смотрит на меня пристальным, оценивающим взглядом.

— Вы интересный мужчина, мистер Маклин, надо отдать вам должное. Но вы, похоже, действуете, исходя из ошибочного впечатления, что требуется ваша помощь.

— Вы говорите о себе или о ней?

Мускул на его челюсти напрягается.

— Думаю, вам пора уходить.

Я бросаю разыгрывать из себя хорошего парня.

— А я думаю, вам пора понять, что у тупых ублюдков, которые встают у меня на пути, очень короткая жизнь, — рычу я. — Скажите мне, где она и где живет, или я переломаю вам все кости.

Его терпение наконец лопается. Глаза пылают яростью, Рейнард срывает очки и набрасывается на меня.

— Возможно, вы удивитесь, гигантский идиот, но вы не первый человек на земле, который угрожает моей жизни, и не первый, кто причиняет мне вред за то, что я ее защищаю. И если бы у вас была хоть одна извилина, вы бы поняли, что женщина в ее положении никогда бы не сказала никому, где она живет, – особенно такому, как я, на которого такой, как вы, может надавить, чтобы он выдал эту информацию. Ради всего святого, я понятия не имею, что она в вас нашла! Вы – доказательство того, что эволюция может идти вспять!

Покраснев, он фыркает, надевая очки обратно на лицо. Затем смотрит на меня сквозь них и кричит: — Какого черта вы опять улыбаетесь?

Я скрещиваю руки на груди и протяжно произношу: — Значит, она сказала вам, что я ей нравлюсь.

Рейнард так сильно стискивает зубы, что мне кажется, они вот-вот раскрошатся.

— Убирайтесь.

Я наклоняю голову, притворяясь, что задумываюсь, затем говорю: — Не-а. Думаю, я просто подожду, пока появятся мои приятели из Интерпола, и немного осмотрю это место. Вы искали меня в базе данных? Что ж, я тоже искал вас. У вас здесь действительно милое заведение. И законное. Безупречно чистое, по крайней мере, на бумаге.

Я заглядываю через его плечо в заднюю часть магазина.

— Я уверен, вам нечего скрывать, верно? Никаких случайных рубиновых ожерелий? Крупных, может, на сотню карат?