В какое бы дерьмо она ни вляпалась, это плохо. А если это действительно Коза Ностра, то всё гораздо хуже, чем могло бы быть. По сравнению с настоящей итальянской мафией «Клан Сопрано»16 – это «Улица Сезам».

От одной мысли об этом мне становится не по себе. Я подхожу к раздвижной стеклянной двери балкона и выхожу в прохладную туманную ночь. Свежий воздух бодрит. Даже в этот час с улицы доносятся звуки гудков такси и разговоры людей. Как и Нью-Йорк, Лондон – город, который никогда не спит.

Я не знаю, как долго я стою там, глядя на огни города, но в какой-то момент мне приходит в голову, что Мариана очень долго ходит в туалет.

Я оборачиваюсь и смотрю на закрытую дверь ванной. Через несколько секунд я пересекаю комнату и стучу в нее.

— Ангел? Ты там в порядке?

Ответа нет.

Черт.

Я дергаю ручку двери. Заперто.

— Мариана?

Ничего.

— Ладно. Ты хочешь сделать это по-плохому? Мы сделаем это по-плохому. Я отступаю, набираю воздуха и с силой пинаю дверь.

Она срывается с петель и распахивается, падая на кафельный пол с гулким грохотом. Я вхожу в ванную, вертя головой из стороны в сторону и уже зная, что увижу.

Или, точнее, то, чего я не увижу.

— Гребаная баба, — бормочу я, глядя на открытое окно над ванной. Это старомодная ванна на ножках, сделанная из чугуна, тяжелая, как цементный гроб. К одной из ножек привязана простыня.

Остальная часть простыни свисает в окно.

Я бросаюсь к ванне, запрыгиваю в нее и перегибаюсь через подоконник. Простыни свисают до самых ухоженных кустов самшита, посаженных вдоль стены здания двумя этажами ниже. Пожилая пара с корги на поводке смотрит на меня с тротуара. Собака тоже смотрит на меня.

Мужской голос доносится с потоком прохладного воздуха.

— Ты что-то потерял, приятель?

Его жена хихикает. Я сдерживаюсь, чтобы не послать их куда подальше.

Марианы нигде не видно.

Я не утруждаю себя вопросом, видели ли они, в какую сторону она побежала. Просто возвращаюсь в ванную, развязываю узел на ножке ванны, выбрасываю простыню в окно и закрываю его. Потом я иду в другую комнату и включаю телевизор.

В конце концов, Мариана сказала, что этот номер оплачен на одну ночь. Жаль тратить деньги впустую. Кроме того, мне нужно дать ей фору.

Как там говорится в старой пословице: «Дай человеку достаточно веревки, чтобы он мог повеситься»?

Я звоню в службу обслуживания номеров и заказываю чизбургер и пиво. Затем достаю свой мобильный телефон из внутреннего кармана куртки и захожу в приложение для отслеживания, синхронизированное с крошечным GPS, который я прикрепил сзади к уродливому свитеру Марианы.

На экране светится красная точка, неуклонно движущаяся к югу от отеля Ritz.

Улыбаясь, я устраиваюсь в большом кресле перед телевизором и жду, когда мне доставят еду.

***

Стоя в утреннем тумане через дорогу от аукционного дома Mallory & Sons Heritage Auctions, я думаю, что это место могло бы принадлежать другому веку, настолько старомодным оно выглядит. Даже улица кажется декорацией из исторического фильма с ее газовыми фонарями и булыжной мостовой. Только проезжающее мимо такси разрушает иллюзию. Я почти ожидал, что из-за угла выедет карета, запряженная лошадьми.

Когда я открываю входную дверь, раздается веселый звон колокольчика. В помещении пахнет благовониями и старыми книгами. На заднем плане тихо играет джаз. Мужчина поднимает взгляд от большой дубовой стойки, на которой вырезана странная батальная сцена с участием драконов, и встречается со мной взглядом.

Мы оцениваем друг друга.

Ему где-то за пятьдесят, ни молодой, ни старый, ни красивый, ни уродливый, одет в обычный темно-синий костюм. Заурядный Джо.

У меня такое чувство, что его обычная внешность тщательно продумана.

У меня также возникает ощущение, что он ждал меня.

Проходя мимо него, я осматриваю помещение, в том числе камеры наблюдения, замаскированные под колонки на стенах. Подойдя к стойке, я опираюсь на нее локтем и улыбаюсь ему своей деревенской улыбкой, которая должна показать, что я не представляю угрозы и, возможно, даже немного тугодум.

Он смотрит на меня. Его левая бровь медленно поднимается, образуя снисходительную дугу. Таким сухим тоном, что от него почти остается пыль, он говорит: — Это то, чему сейчас учат в американской армии? Как тонко. Я видел бульдозеры и поизящнее.

Я тут же решаю, что он мне нравится.

— Давно не служил в армии, приятель, — отвечаю я. — Я просто улыбаюсь.

Его тон становится еще более неодобрительным.

— Улыбающийся американец. Какое клише.

— Я совсем не клише, друг мой, — тихо говорю я. — Где она?