Я хватаю бриллиант и бегу в ресторан, расталкивая всех на своем пути. Раздаются крики, проклятия, звон тарелок об пол. Когда я вижу, как моя официантка принимает заказ у пожилой пары за столиком у окна, я бросаюсь к ней, как паломник в конце тысячемильного путешествия по пустыне, когда он впервые видит святой город.

— Где он? Человек, который заказывал молоко! Кто он такой и куда ПОШЕЛ? Я так сильно сжимаю ее руку, что она издает короткий крик паники.

— Я не знаю! Я не видела, кто это заказывал! Мой менеджер сказал мне…

Она кивает в сторону приземистого черноволосого мужчины с крючковатым носом, который идет к нам из кухни. Он явно не в восторге от меня.

— Месье! — кричит он, грозя пальцем, под пристальными взглядами всех посетителей ресторана. — Месье, с нас хватит! Убирайтесь! Я больше не буду терпеть такое…

Я хватаю его за лацканы пиджака и притягиваю к себе так, что мы оказываемся нос к носу. Затем я рявкаю ему в лицо: — КТО ЗАКАЗАЛ ЭТОТ ГРЕБАНЫЙ СТАКАН МОЛОКА?

Он моргает один раз, испуганно выдыхая, затем выпаливает: — Женщина, женщина в черной вуали. Она вошла, заказала молоко и сказала, чтобы я принес его к вашему столику, она сказала, что вы поймете, что это значит, и дала мне чаевые в сто евро…

Я трясу его так сильно, что его глаза начинают бегать по глазницам, как шарики. В моих венах пульсирует ритм женщина, женщина, женщина.

— КУДА ОНА ПОШЛА?

Менеджер указывает на входную дверь.

— О-она исчезла! Я больше ничего не знаю! Больше она ничего не сказала!

Я отталкиваю его и выбегаю за дверь. На тротуаре я поворачиваюсь во все стороны, отчаянно пытаясь разглядеть хоть что-то черное. Всё вокруг кружится, и я ничего не вижу. Мое сердце – как петарда, пульс – как лесной пожар, а кожа покрывается мурашками от электричества.

Затем, за углом здания в полуквартале от нас, я вижу что-то темное, вздымающееся и хлопающее, как парус на ветру, прежде чем исчезнуть из виду.

Край длинной черной вуали.

Я бегу быстрее, чем когда-либо в жизни. Я – молния, с треском проносящаяся над тротуаром. Я – сверхзвуковая волна.

Я Лазарь, воскресший из мертвых.

Когда я, запыхавшись, сворачиваю за угол, то вижу вдалеке на многолюдной улице фигуру, закутанную в черное. Фигура идет быстрым шагом, глядя прямо перед собой, ее походка целеустремленная, она лавирует между прогуливающимися пешеходами и сворачивает в переулок как раз в тот момент, когда я начинаю бежать.

Добравшись до переулка, я обнаруживаю, что он пуст, если не считать пары зловонных мусорных контейнеров и разбросанного мусора. Окна в высоких кирпичных зданиях по обеим сторонам смотрят на меня пустыми глазницами. Одинокий голубь клюет землю, в панике хлопая крыльями, когда я проношусь мимо него с криком отчаяния.

Но в спешке я кое-что упустил. В середине переулка есть дверь, приоткрытая настолько, что свет изнутри падает на булыжники манящим желтым пятном.

Мое сердце колотится где-то в горле, я медленно отступаю и толкаю дверь.

Я вхожу в художественную галерею. Здесь светло и просторно, повсюду стильные пары, которые общаются и пьют шардоне. Я словно во сне прохожу по залу, в ужасе глядя на все эти яркие картины в рамах, висящие на белоснежных стенах.

На каждой картине изображена стрекоза.

— Мистер Маклин? Простите, сэр, вы Райан Маклин?

Я поворачиваюсь на голос. Это женщина, которую я никогда раньше не видел, элегантная рыжеволосая в сшитом на заказ костюме цвета слоновой кости. Она очень красива, с молочно-бледной кожей и загадочными глазами, ее огненные волосы собраны в низкий шиньон. Она улыбается мне, ожидая ответа.

— Да, — говорю я хрипло, обретая дар речи. — Я Райан Маклин. А вы кто?

— Женевьева, — отвечает она, как будто это имя должно что-то значить для меня.

Я сглатываю, пытаясь сохранить самообладание, когда внутри меня воют волки и бушуют ураганы.

— Где она? Где Мариана?

Улыбка Женевьевы становится шире.

— Извините, я не знаю никого с таким именем. Но мне было поручено передать вам это.

Она протягивает мне сложенный листок бумаги. Я беру его, моя рука дрожит как осиновый лист.

— Удачи вам обоим, мистер Маклин, — тепло говорит Женевьева. — Она всегда была любимицей руководства.

Не говоря больше ни слова, рыжеволосая поворачивается и растворяется в толпе.

Я стою с запиской в руке, пока не осознаю, что привлекаю к себе множество любопытных взглядов. Тогда я разворачиваю листок и читаю слова, написанные аккуратным наклонным почерком.

Я представляю тебя там, среди финиковых пальм и женщин в чадрах. Представляю, как ты пробираешься в запертую комнату на рассвете, когда утренний призыв к молитве эхом разносится по пустой медине, а солнце уже припекает красные черепичные крыши.