Мы с Армином поддерживали связь. Он всё уговаривает меня отправиться с ним в Монако, говорит, что там меня будет много чем отвлекать, но я не в настроении для таких отвлекающих факторов, как плейбои-миллионеры.

Мы с Коннором болтаем еще несколько минут. Ни один из нас не упоминает ту часть отчета, где говорится о человеческих останках, извлеченных из-под обломков яхты. Точнее, о фрагментах человеческих останков. Они были настолько сильно обуглены и раздроблены, что судебно-медицинские антропологи смогли идентифицировать только осколок бедренной кости мужчины европеоидной расы в возрасте около шестидесяти лет.

Это должен был быть Рейнард, учитывая его возраст и то, что он бесследно исчез после телефонного разговора с Марианной. Должно быть, он тоже был на яхте – верная приманка Морено, чтобы заманить ее туда.

От Марианы и Морено не осталось и следа. Один из моих постоянных кошмаров сейчас – это морские существа, жующие поджаренные части тел.

Но океан огромен. Я готовлюсь к тому дню, когда прочту в газете, что на каком-нибудь отдаленном итальянском пляже выбросило на берег части женского скелета.

По крайней мере, тогда у меня будет хоть что-то. У меня даже нет ее фотографии. У меня не осталось ничего, кроме воспоминаний и дыры в груди размером с танк.

— Еще бутылку, сэр?

Официантка подходит к столику, держа в руках мою вторую пустую бутылку из-под шампанского.

На самом деле я ненавижу это блюдо, но Мариана сказала, что мы его попробуем, когда приедем сюда, так что я его съем.

Когда я киваю, официантка уходит, не сказав ни слова и не взмахнув ресницами. Она знает, что я только начал. Все официанты теперь меня знают и понимают, что нужно посадить меня в такси и назвать водителю название моего отеля, когда я уже не смогу идти.

Я даю хорошие чаевые, так что никто не жалуется.

— Ладно, брат, мне пора, — говорю я Коннору, щурясь на заходящее солнце. Великолепный день, теплый и ясный, в воздухе чувствуется свежесть. Листья на деревьях начинают приобретать бронзово-золотой оттенок. Вдалеке Эйфелева башня сверкает, как драгоценный камень.

— Опять напьешься? — спрашивает Коннор.

— Да, бабушка, опять напьюсь.

— Я беспокоюсь о твоей печени.

— Ты обо всём беспокоишься. Прекрати. Я большой мальчик.

Наступает напряженная пауза.

— Ты мой лучший друг. Ты мой брат. И я люблю тебя, чувак. Не забывай об этом, ладно?

Я люблю тебя. Три слова, которые мы с Марианной никогда не говорили друг другу. Три слова, которые я никогда больше не смогу услышать без того, чтобы меня не захлестнули боль и сожаление.

— Ага, — говорю я, чувствуя, как сдавливает горло. — Позвоню тебе позже.

Я вешаю трубку, не попрощавшись, потому что знаю, что мой голос дрогнет. Коннор и так уже достаточно обеспокоен.

Возвращается официантка. Она ставит на стол передо мной большой стакан молока и поворачивается, чтобы уйти.

— Подождите. — Я указываю на стакан. — Я это не заказывал.

Она пожимает плечами.

— Мне сказали принести это.

Она уходит, не оглядываясь, оставляя меня в пьянящем тумане от шампанского. Я оглядываю все столики поблизости, гадая, кто из этих придурков решил, что я слишком много выпил и мне пора переходить на молоко, но никто не обращает на меня внимания.

Затем легкий ветерок шевелит листья деревьев, затеняющих внутренний дворик, и луч света падает на стекло таким образом, что освещает его сзади.

Я никогда раньше не видел, чтобы молоко искрилось. Радужные призмы танцуют на белой скатерти, прежде чем исчезнуть, когда ветер снова колышет листья.

Какого хрена?

Я подношу стакан ближе и опускаю в него палец. Я не могу достать до самого дна, поэтому беру ложку и опускаю ее в стакан. Она ударяется обо что-то твердое.

На дне стакана что-то есть.

Что-то, что сверкает.

Я вскакиваю со стула так резко, что он с грохотом опрокидывается назад. Не обращая внимания на вздохи и неодобрительное бормотание, возникающие вокруг меня, я смотрю на стакан молока так, словно это бомба. Как будто она может взорваться в любую секунду, точно так же как мое сердце может взорваться в моей груди.

Дрожащей рукой я протягиваю руку и опрокидываю стакан.

Молоко выливается, растекается по белому льняному полотну, скапливается вокруг моей тарелки и стекает по краю стола, пока стакан не пустеет. Остается только большой кусок голубого льда.

Это бриллиант Хоупа.

— Мариана! — кричу я во всю силу своих легких, описывая дикий круг, шатаясь, руки слабеют, пока я ищу ее, пытаюсь хоть мельком увидеть. — Ангел!

Все в ресторане замолчали и уставились на меня. Слышен только шум машин на улице за патио и тихий шелест ветра в кронах деревьев.