По тому, как он себя ведет, я могу сказать, что Табби совсем не мертва. Но жена? Боже! От этой мысли у меня холодеет в груди. Она сказала ему, что я ее муж? У меня кружится голова от этой мысли и надежды.

— Я могу ее увидеть?

— О, она в полном вашем распоряжении, — говорит доктор. — Палата 204. — Он поворачивается и уходит.

Райан говорит: — Давай, брат. — Но я уже бегу.

Я быстро иду по извилистым коридорам больницы, чтобы найти нужную палату. Пройдя половину пути, из палаты номер два ноль четыре, я слышу приглушенные крики и перехожу с бега на шаг.

Это кричит женщина, ее сердитый голос эхом разносится по коридору. Она требует встречи с кем-нибудь прямо сейчас, и кричит так, словно одержима.

Я рывком открываю дверь в палату Табби и вхожу внутрь. Табита лежит в кровати, подключенная к множеству аппаратов и нескольким подвесным пакетам с прозрачной жидкостью. Медсестра склонилась над ее кроватью, пытаясь успокоить ее.

— Пожалуйста, мисс Уэст, вам нельзя вставать с постели. Доктор сказал…

— Мне плевать на этого гребаного доктора! — рычит она. — Мне нужно увидеть Коннора!

Когда я говорю: — Я здесь, принцесса, — крики прекращаются.

Медсестра смотрит на меня, выпрямляется и вздыхает.

— Слава Богу. — Она уходит, тихо посмеиваясь.

Табби пожирает меня глазами. Не говоря ни слова, она протягивает ко мне руки. Не успеваю я опомниться, как оказываюсь в ее объятиях.

Она зарывается лицом мне в шею и обнимает крепче, чем можно было бы ожидать от человека, только что очнувшегося после операции. Я баюкаю ее, целую в волосы, в висок, укачиваю на руках, сидя на краю кровати, стараясь быть максимально нежным и в то же время получая то, что мне нужно. А именно – контакт.

Монитор сердцебиения, прикрепленный к ее пальцу, сходит с ума, пищит так быстро, что я почти ожидаю, что в палату ворвется другая медсестра, чтобы посмотреть, в чем дело.

Я прерывисто выдыхаю.

— Черт возьми, милая. Никогда больше не пугай меня так. Не думаю, что мое бедное старческое сердце выдержит.

Табби прячет лицо, крепко обнимая меня за спину. Она не отвечает и не клюет на мою слабую шутку, просто зарывается поглубже.

— Доктор говорит, с Хуанитой всё будет в порядке, — бормочу я, зная, что она будет волноваться. — Ее семья уже в пути. Прилетают на деньги дяди Сэма, все семеро. Скоро должны быть здесь. Так что это хорошо.

Табби по-прежнему молчит, цепляясь за меня изо всех сил. Писк монитора не утихает.

— И у меня с Райаном тоже всё хорошо, с нами всё в порядке, никто из ребят на операции не пострадал. Ну, ты это и так знаешь.

Она по-прежнему ничего не говорит, а мне не о ком больше рассказать. Табби уже знает о Сёрене, потому что я рассказал ей об этом по дороге в больницу.

И кстати об этом ублюдке…

Я прочищаю горло и тихо говорю: — И насчет Сёрена.

Она напрягается.

Я стараюсь говорить как можно мягче.

— Я знаю о том, что вы родственники. И о твоих родителях, о том, что произошло. Меня просветили обо всем, пока ты была на операции. И я просто хочу сказать… Мне нужно, чтобы ты знала, что я дал ему выбор. Но он не…

Табита прикладывает палец к моим губам, чтобы остановить меня.

Может быть, ей просто нужно, чтобы я заткнулся и обнял ее. Может быть, ей больно.

О черт, я делаю ей больно?

Когда я пытаюсь осторожно отстраниться, Табби издает отчаянный звук и не отпускает меня.

— Тебе больно, милая?

Она кивает.

Теперь мое сердцебиение скачет так же быстро, как и у нее.

— Черт, давай я вызову врача! Он даст тебе еще обезболивающего…

— Нет! — Ее голос звучит приглушенно, потому что она говорит в мою футболку. — Это из-за моей ноги. Я имею в виду, это чертовски больно, но это не… это не…

Когда она судорожно глотает воздух и ее плечи начинают трястись, я понимаю, что она отчаянно пытается сдержать слезы. Я осторожно снимаю ее с себя и беру ее лицо в ладони. Ее глаза слезятся. Она кусает губу.

— Поговори со мной.

Табби с трудом сглатывает и часто моргает. Схватив меня за бицепсы, она хрипло произносит: — Я хочу, чтобы ты пообещал, что не будешь звонить мне или приходить в гости. Тебе нужно забыть обо мне и жить дальше.

Я смотрю на нее в полном шоке.

— Что?

Я серьезно. Если ты позвонишь, я не подойду к телефону. Если ты напишешь, я порву письмо, не читая. Я откажусь с тобой встречаться…

— Ты бросаешь меня? — говорю я, изумленный и чертовски обиженный, словно мое сердце вырезали бритвенным лезвием. — Сейчас?

Одинокая слеза скатывается по ее нижним ресницам и медленно движется по бледной щеке.

— Конечно.

Это всего лишь слово из шести букв, но я так мучаюсь, что не уверен, смогу ли его произнести.

— Почему?