— Я люблю тебя, — резко говорит Коннор. — Ты – мое будущее.

У меня перехватывает дыхание. Мы никогда не говорили друг другу «Я люблю тебя». Даже после дня, проведенного в больнице, это всегда было просто «Я тебя ненавижу». Наша маленькая внутренняя шутка.

Я шепчу: — Так… значит… ты просто один из тех парней, которым не нужна бумажка?

Коннор смотрит на меня так, словно я говорю на иностранном языке, которого он не понимает.

— Что? О чём ты, черт возьми, говоришь?

Внезапно мое лицо заливает румянец. Мне неловко и стыдно, и я бы хотела, чтобы мы не разговаривали об этом. Но мы уже начали, так что лучше уж покончить с этим побыстрее. Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и смотрю ему в глаза.

— Я говорю о браке.

Лицо Коннора преображается. Он выпрямляется, берет мое лицо в ладони и выдыхает: — Да.

Я моргаю.

— Это был не вопрос.

— Это был он. Ты только что попросила меня жениться на тебе.

Он что, издевается надо мной?

— Эээ…

— И я сказал «да». — Он хлопает ресницами. — Где мое кольцо?

Он издевается надо мной! Я бью его кулаком в плечо.

— Придурок!

Не сбиваясь с ритма, он говорит: — Потому что у меня уже есть твое.

Я замираю. Мне кажется, что мое сердце перестает биться, но я не могу этого сказать, потому что теряю чувствительность во всём теле.

— У тебя… что?

Коннор нежно целует меня, прижимается губами к моей щеке, а затем шепчет на ухо: — Я запланировал целую романтическую постановку – ужин при свечах, прогулку в конном экипаже по Центральному парку, преклонение колена и всё такое, – но раз ты меня опередила, я просто подарю тебе кольцо, и мы будем квиты.

Из меня вырывается негромкий писклявый звук.

Он смеется и снова целует меня, втягивая мой язык в свой рот, нежно покусывая мою нижнюю губу. Мое сердцебиение учащается. Я кладу руки ему на грудь, и они дрожат.

Когда Коннор отстраняется, я вижу, что он тяжело дышит. В его отражается только любовь.

— Так где же оно? — задыхаясь, спрашиваю я.

Он убирает волосы с моего лица.

— А где мое?

Коннор дразнится, но я не в настроении ждать, поэтому импровизирую. Я разрываю полоску бекона пополам, беру его левую руку и оборачиваю беконом безымянный палец, подтыкая концы, чтобы он не спадал. Получается большая, рассыпчатая, жирная куча. Он смотрит на нее, потом на меня, а затем снова на свою руку.

Я спрашиваю: — Что ты думаешь?

— Думаю, мне не терпится рассказать нашим детям, что ты сделала мне предложение с колечком бекона.

— Я ничего не говорила про детей.

Он поднимает на меня взгляд с блеском в глазах и улыбкой, играющей в уголках его рта.

— Четверо.

У меня отвисает челюсть.

— Четверо? Ты хочешь четверых детей?

Коннор прижимает меня к своей крепкой груди, оставляя на моей руке пятно от бекона, и обнимает. Затем кладет подбородок мне на макушку.

— Ты права. Нам нужно восемь. Создадим нашу собственную маленькую армию.

Я громко говорю ему в грудь: — У меня не будет восьмерых детей!

Он вздыхает.

— Ладно. Если ты действительно хочешь двенадцать, у нас будет двенадцать. Но я думаю, что в этом случае нам определенно следует подумать о найме няни.

Я изображаю рычание.

— Тебе невероятно повезло, что я люблю тебя, морпех, потому что, если бы это было не так, у тебя бы уже не было нескольких важных частей тела.

Он замирает, медленно отстраняясь и глядя на меня сверху вниз сияющими глазами, и шепчет: — Скажи это снова.

Я точно знаю, что Коннор хочет услышать, но он не отдает мне мое кольцо, и поэтому я тоже не даю ему то, что он хочет.

— У тебя бы уже не было нескольких важных частей тела? — невинно спрашиваю я.

Он качает головой и стоит так неподвижно, что мне кажется, он затаил дыхание.

— Гм… Тебе невероятно повезло?

Он снова качает головой, притягивает меня ближе, так что наши носы почти соприкасаются.

— Милый, ты испачкал жиром мой шелковый халат.

— Скажи это, — требует Коннор, и в его глазах столько желания, что я таю.

Глядя в его глаза, я шепчу: — Я люблю тебя. Всем сердцем. И буду любить до самой смерти.

Он стонет, а затем дарит мне поцелуй, который я запомню на всю оставшуюся жизнь, в немалой степени потому, что Коннор сжимает мою голову левой рукой, и теперь мое ухо набито беконом.

— Но я все равно собираюсь сохранить таунхаус, — говорю я, когда мы наконец переводим дыхание. Он изображает ощетинившегося кота с горящими глазами и вздыбленной шерстью, шипя сквозь зубы.

— Почему?