Почему они защищают ее от меня?

Что Виктория рассказала им обо мне?

Я думаю о поездке, которую она совершила в Ларедо, – о которой я по глупости забыл спросить ее во время нашего пребывания в Сент-Томасе, – и в сотый раз задаюсь вопросом, что это было за путешествие. Но теперь я ни за что не узнаю. Если они не захотят дать мне что-нибудь, какую-нибудь деталь основного сюжета, которую я упускаю, я никогда…

Подождите. Что, если я сначала дам им кое-что?

До меня доходит так, словно меня ударили по голове; я должен рассказать им, что произошло той ночью. Я должен сказать им правду, всю правду, какой бы опасной это ни было для моей репутации, моей карьеры и всего остального. Это единственная карта, которая у меня осталась для игры. Это единственный способ заставить их доверять мне.

Я должен доверить свое будущее психованной рыжеволосой готке Барби и ее подруге, блогерше, которая заедает стресс.

Мне пиздец.

Я поднимаю голову и смотрю сначала на Дарси, а затем на Табби, которая все еще смотрит на меня из-за плеча Коннора. Поскольку Табби кажется более разъяренной и эмоциональной из них двоих, и я подозреваю, что она знает больше, чем Дарси, я обращаюсь к ней первой.

— Мой отец был наркобароном.

Коннор разворачивается и рявкает: — Блядь, Паркер! Ты под кайфом?

Я даже не утруждаю себя ответом. Выражение шока на лице Табби говорит мне, что я двигаюсь в правильном направлении.

— Он ввозил кокаин из Мексики грузовиками в восьмидесятых и девяностых годах…

— Господи Иисусе, — стонет Коннор, поднося руки к голове.

— …и когда я узнал об этом, то шантажом заставил его остановиться, сказав, что сдам его полиции.

Дарси говорит: — Ха. А я думала, у меня странная семья.

— Я также провел шесть месяцев в тюрьме по обвинению в хранении наркотиков, не связанному с делом моего отца. В тот период моей жизни всё было очень плохо. Кстати, Коннор помог мне уничтожить всю эту информацию.

— Всё. Мы уходим отсюда. — Коннор подходит ко мне и машет рукой. — Ни слова больше, брат.

Я продолжаю игнорировать его, ободренный выражением лица Табби, которое колеблется где-то между настороженным интересом и откровенным удивлением. Могу сказать, что я ее зацепил.

— Я также стал причиной самоубийства своей девушки. Я бросил ее, даже не попрощавшись, потому что отец шантажировал меня, т.к. ненавидел ее. Именно поэтому я позже шантажировал его из-за наркотиков, потому что к тому времени я уже ненавидел его. Но если вкратце, то к тому времени, когда я понял, какую глупость совершил, согласившись бросить ее, она уже была мертва. Из-за меня.

В этот момент на лице Табби появляется выражение, которое я не могу точно описать, потому что никогда не видел его ни у одного человека. Это возмущение, ненависть, жалость, отвращение и снова ненависть. Гораздо больше ненависти. С примесью серийного убийцы.

Она качает головой и начинает тихо смеяться, и этот звук совершенно лишен юмора.

— Невероятно, насколько ты хорош в этом, — говорит Табби. — Серьезно, тебе следует стать актером. Ах да, ты уже им стал! Ты получаешь «Оскар» за это выступление. Вау. Просто вау. Ты действительно завел меня. Поздравляю: ты гребаный дерьмовый артист века.

Кровь приливает к моей голове. Я вскакиваю на ноги. Коннор хватает меня за руку, вероятно, думая, что я следую его указаниям и собираюсь уходить, но я не ухожу.

Я, блядь, схожу с ума.

— Я не лгу! — кричу я.

Табби кричит в ответ: — Я уже знаю, что никакой мертвой подружки нет, ты, кусок дерьма – я проверяла! Ты лжешь!

— О чем ты, черт возьми, говоришь? Ты думаешь, я мог такое придумать?

— Я знаю, что мог, придурок! Нигде в мире нет чертова свидетельства о смерти твоей чертовой бывшей девушки, так что не смей стоять на этой чертовой кухне и пытаться убедить меня в обратном!

— Что? Погоди – что?

Коннор, который уже собирался вывести меня из комнаты, останавливается и нетерпеливо говорит: — Ладно, что за чушь ты несешь о мертвой девушке?

Табби указывает на меня.

— Этот придурок сказал Виктории, что одна из его подружек покончила с собой, чтобы Виктория пожалела его – ты можешь в это поверить?

По выражению лица Коннора, когда он смотрит на меня, становится ясно, что он сложил два и два. Он тихо говорит: — Так вот из-за чего ты был так расстроен в ту ночь, когда мы встретились.

Глаза Табби расширяются.

— Боже мой, он рассказал тебе ту же историю? — Она встречает мой злобный взгляд. — Ты патологический лжец!

— Я не лжец!

Усмехнувшись, Табби скрещивает руки на груди.

— О, правда, придурок? Тогда как звали эту мертвую девушку?